Дмитрий РАДИОНЧИК

 

«И СНОВА – РАЗДУМЬЯ, СОМНЕНИЯ...»

 

О книге поэтессы Наталии Маиной-Миневич «Не о былом» (Гродно, ООО «ЮрСаПринт», 2016).

 

У поэтического слова гродненской поэтессы Наталии Маиной-Миневич есть своё узнаваемое звучание. Индивидуальным почерком, оригинальной манерой – называйте это, как угодно – стремятся обзавестись многие творцы – литераторы, художники, и ничего в этом зазорного нет. Тем более, что у многих это получается как бы само собой, без особых стараний, спонтанно что ли. Начиная разговор о сборнике стихов «Не о былом», постараюсь целенаправленно занять максимально корректную, сбалансированную позицию – отстоять интересы читательской аудитории, то есть в определённой степени свои собственные и в то же время помочь автору на аналитическом этапе творческого процесса, если таковой им предусмотрен. В любом случае, уважаемая Наталия Дмитриевна может быть уверена в том, что как минимум один гарантированный читатель у её сборника есть. Читатель же, в свою очередь, также имеет право на индивидуальное творческое восприятие литературы, не так ли?

 

До боли знакомая тактическая схема «и овцы целы, и волки сыты» всё же кое в чём не совершенна, в интересах читателя и автора не исключает необходимости принесения жертв с той и другой стороны. Чему же в таком случае отводится роль жертвенного алтаря? Думаю, литературе, национальной, интернациональной культуре в целом, её завтрашнему дню. Речь идёт также о культуре общения, о диалоге, дискуссии, диспуте, полемике и иже с ними. За всем этим стоят человеческие качества, жизненный и творческий опыт, принципы, убеждения. А ведь есть ещё Знание, филология (наука о слове). Правомерность исследования литературы помимо эмпирических, ещё и с научных позиций была и остаётся моим принципиальным убеждением. Cлишком глубок и таинствен этот мир для невооружённого глаза. Знание всем нам в помощь! И опыт, конечно, как положительный, так и не совсем (причём ещё неизвестно, какой ценнее). «Сын ошибок трудных», как сказано у классика. Начну с конца, с прозы. На тыльной странице обложки помещено небольшое авторское обращение «К читателю». Приводится мною целиком:

 

  Былое - случившиеся, произошедшее, прошлое, но оставшееся сокровищем души: опытом жизни.

  Память - сосуд для хранения…Что то - ценим, о чем то и хотели бы знать. Но не дай Бог, разбить сосуд! Каждый из нас богат своим прошлым. В глубинах памяти бережет своё былое, не соглашающееся быть лишь былым…

  «Не о былом» - это вторая книга автора. Первая, через «быть или не быть», и снова - раздумья, сомнения…

  Иду к читателю.

 

Уважаемый читатель, мне остаётся лишь отметить, что орфография и пунктуация авторские, и я сохраняю их без изменений. Да и кто, собственно, давал мне полномочия что-либо изменять в том, что уже свершилось, как пишет Наталия Маина-Миневич, осталось «сокровищем души». Чтобы не запятнать эту сакральную ценность, не бросить на неё тень и, не дай Бог, ничего, как в посудной лавке, не разбить, подобно хоругви вздымаю Его Величество Канон, спасительный канонический образ русского литературного языка со всеми присущими атрибутами – орфографией (правописанием), пунктуацией (знаками препинания), нормами стилистики, оформления текста. 

 

Позволю себе одно отступление. Философское. Ибо сфера этики, философия жизни напрямую связаны с философией языка. Отсюда и приводимые параллели.

 

Путь к читателю нередко есть путь автора к самому себе. Когда именно читатель даёт нам возможность прислушаться к тому, как звучит слово, как играет с нами затейница-мысль, как пульсирует нерв затронутой за живое человеческой сути. Казалось бы, просторов для фантазий ничем не ограничить и заковать стихийные порывы в жёсткие рамки языковых норм нельзя. Искусство – это ли не поле для истинного полёта, пространство, тождественное вечности, безусловное и необъятное.

 

У всего есть пределы. Разумные пределы – где мысль и образ не утрачивают своей сущности. Мобилизуем наш «опыт жизни», для сравнения оглянёмся в прошлое нашей культуры лет эдак на полста. ...В былые времена появиться в рваных брюках в общественном месте было не просто моветоном, а досадным упущением, недосмотром; служило приметой человека неопрятного, а значит, некультурного, презревшего соответствующие нормы человеческого поведения. Это заслуживало порицания, считалось неприличным. Вспомните известный гайдаевский киноэпизод с участием Шурика, Лиды и соседского бульдога. Кто-то, конечно, станет мне возражать, дескать, времена меняются, и даже сами брюки когда-то были одеждой исключительно мужской, не то, что сейчас. Но я всё же веду речь не об эстетике, а об этике, которая неброской тенью следует за ней по пятам. Мы очень легко стали принимать ранее неприемлемое. Ведь было же неловко даже за другого человека в рваной одежде. И это вовсе не брюзжание на тему «вот раньше было время». Ни боже мой. Это сигнал тревоги.

 

С катастрофической быстротой нами утрачиваются чувствительность, разборчивость, рассудительность; мы очень легко поддаёмся на всевозможные провокации и спекуляции. Принципы? Какие принципы?! О чём вы? Времена же изменились! Отчего так происходит – разговор очень долгий и трудный, требующий отложить в сторону телевизионный пульт или джойстик игровой приставки. (О принесении жертв я предупреждал выше). Есть такое явление, учёными именуемое как постструктурализм. Означает падение устоев, разрушение структур – давних традиций, правил, норм в различных сферах жизни; крушение канонических начал; развенчание иерархий и авторитетов. И всему, что приходит на смену прежним, привычным стандартам бытия, постструктурализм норовит придать статус нового альтернативного идеала, антиидеала, некоего символа тотального освобождения человечества. В условиях этой жажды освобождения (как выясняется, от самих себя – прежних, привычных) постепенно обостряется желание всё и вся ставить под сомнение, оспаривать, а то и напрочь отвергать. К последствиям постструктурализма можно отнести коллапс норм и традиций во взаимоотношениях полов, пренебрежение семейными ценностями. Безграничная свобода как самовыражение, как бунт, как некая диверсия проникла и на территорию искусства. «Неужели человечество уже утратило способность не только к рефлексии, но и к ностальгии?» – то и дело при случае думаю я. Когда-то давно, во времена Фёдора Тютчева и Афанасия Фета бытовало так называемое чистое искусство. Сегодня мы получили искусство современное. Улавливаете разницу?

 

В приведённом обращении Наталии Маиной-Миневич «К читателю» (да и в стихах кое-где) нельзя не отметить то, на что я постоянно указываю всем без исключения литераторам-любителям. Во-первых, ничем необъяснимое избирательное употребление буквы «ё»: «бережет своё». Скорее, по недосмотру (как во времена оные с порванной одеждой), чем умысла ради и тем более, вряд ли согласно каким-то модным тенденциям. Мода на дискриминацию буквы «ё», на замену её очень похожей, но всё-таки совершенно другой буквой пришла, как мне кажется, из печатных СМИ. Это вечно зажатая в тиски сроков, взбалмошная журналистская братия при не всегда благополучном оснащении в техническом плане спровоцировала подобную подмену. Утверждаю как человек, семнадцать лет проработавший в типографии, печатное слово для которого фактически становится делом всей жизни, уж простите за патетику. А если представить ситуацию, когда буква «ё» находится в имени собственном, например, в названии населённого пункта или в фамилии человека? И вдруг её взяли и заменили на букву «е». Ни с того, ни с сего. То есть чёрное заменили на один из оттенков и предлагают принять это как белое. Хорошо в лексике абстрактной, – нам не составит труда догадаться, где какая буква, что слово «бережет» – это слово «бережёт»; «о чем» – это «о чём» (что, однако, заметно труднее, чем в первом примере). Нам не потребуется больших душевных усилий согласиться с тем, что чёрное – это белое (ну или почти белое). А «почти», как говорят, не считается...

 

Неслучайно в одном из городов Российской Федерации букве «ё» поставили памятник. А если продолжить философские аналогии, то это не просто памятник букве. Всё гораздо интереснее. Я бы назвал этот памятник антитезой, достойным ответом всемирно известному «Чёрному квадрату» К.Малевича. Об этом как-нибудь в другой раз. Так вот, представьте: в названиях, в фамилиях заменили букву другой, похожей. Сменились обозначаемые звуки, поменялся фонетический строй слов. Они же имена собственные, – попробуй тут догадайся, каково изначальное, аутентичное их звучание. Возникают проблемы и довольно серьёзные. Из-за разницы в написании и прочтении названий населённых пунктов начинается путаница. То же самое с фамилиями людей. Всё это только усложняет жизнь, затрудняет исполнение главной функции языка – коммуникативной, ослабляет межличностные связи, подрывает общественные устои.  Пренебрежение, беспринципность в данном случае нельзя оправдать ничем. Это преступление против языка. Как минимум.

 

Далее. Не могу понять, как и почему современные авторы-любители обходятся без услуг редакторов, корректоров. Или им просто кажется, что обходятся? Рассчитывают только на себя? Хотя в большинстве этих небольших предприятий – частных издательских фирм, ежегодно обогащающих нашу культуру десятками, если не сотнями образцов книжной продукции, должность корректора как штатная единица отсутствует вообще; в лучшем случае является совместительской. Там нужно ловить момент, ковать завтрашний день нашего искусства, не отходя от полиграфического оборудования, дабы, преодолевая многочисленные превратности экономической конъюнктуры, оправдать затраченные ресурсы и кое-что отложить в финансовый резерв. Жизнь современного частного издателя – отдельный разговор. Получает он вожделённую лицензию на издательскую деятельность. Тут как тут налоговые органы, пожарная, санитарная, экологическая инспекции и прочие факторы из разряда «чтоб карась не дремал». Если ещё штат предприятия – два с половиной человека, а после праздников или бурно проведённых выходных и того меньше, на внимательное отношение к языку сил и кадровых ресурсов, увы, не хватает. Увы и ах. Потому и имеем: «Былое - случившиеся» с ошибкой в окончании формы причастия; имеем «Что то», вместо «что-то»; «о чем то», вместо «о чём-то»;  имеем знак препинания дефис в тех местах, где нужно тире, а там где должен быть дефис, наблюдается его отсутствие. Хорошо – существует авторская пунктуация. Об этом знают многие, даже активно применяют. Но про авторскую орфографию мне слышать не приходилось.

 

Мир поэзии Наталии Маиной-Миневич линеен, несёт в себе динамику перемещения; это отчётливо ощутимое движение к читателю. Траектория этого движения вмещает в себя два параллельных образных вектора: хронотоп поэтессы (пространство и время биографического образа автора) и хронотоп лирической героини. Зная вдохновлённость поэтессы городом Гродно (предшествующая книга – тому подтверждение), можно предположить, что территорией для возведения поэтической архитектуры автор избрала некое городское пространство, а лирическая героиня книги, будто совершая променад, обозначает своё присутствие в разных местах: Беларусь, Гродно, Коложа, Привалки, Соловки, Прага, Бастай, Олимп, Голландия (точнее, «не Голландия»), Париж, Варшава, Польша, Петербург, Россия, Млечный путь, космос, реки Влтава, Эльба, Лета, Ахерон, Неман (каков списочек-то а?!). Временной хронотоп наделяет мир книги историческим контекстом. Если время поэтессы элементарно делится на прошлое, настоящее и будущее (в том числе и литературное), то время лирической героини более многолико. Маркируется такими лексемами и оборотами, как: «сегодня», «сколько лет-десятилетий», «ритм послевоенный», «в былом», «с той чёрной даты», «давно», «столетье», «второй уж век», «день и час», «вот-вот», «с тех пор», «в те дни», «вчерашний день», «о, как давно!», «и сегодня, и вчера», «на минутку», «ушедший год», «всю ночь и утро», «в любое время суток, дней недели», «навек», «порою», «тогда, пять лет назад», «не за горами».

 

Время играет в книге Наталии Дмитриевны очень важную роль. Во-первых, со временем связана основная тематическая концепция (фабула), вынесенная в заголовок, где не напрямую, а намёком читатель оповещён о том, что речь пойдёт не о былом (прошлом, минувшем), а о настоящем и будущем. Отказ от фактологической прямоты придаёт содержанию книги особую атмосферу романтики, таинственности, загадочности. Во-вторых, время создаёт для философских экзерсисов особый эмоциональный фон; воспоминания не о былом, мечтания не о будущем. Ностальгия по настоящему. По сути – чистый Фрейд. Формально – незабвенный А.Вознесенский. Когда-то это называлось сплином. В-третьих, время является одним из самых активных образов сборника, фактически заменяя собой портрет лирического героя. Мотив времени заметно влияет на прочие мотивы, заостряя восприятие созданной автором преломлённой реальности: вместо воспоминаний – жизненные впечатления, некие яркие моменты, как бы переживаемые заново; вместо последовательной канвы – рваное лоскутное одеяло из сцен, эпизодов, рефлексий.

 

Поэзия Наталии Маиной-Миневич напоминает диковинный сад, полный невиданных, экзотических растений. Но весь колорит, весь парадокс этого творческого багажа в том, что среди буйства эмоций, эстетических изысков, посреди пиршества величайших поэтических традиций – Пушкинской и Ахматовской – в словесном саду книги нет-нет, да и наткнёшься на неожиданное, невозможное здесь и чужое. Но для начала – что здесь своё? Детально в этом поможет разобраться дальнейшее инспектирование состава поэтической лексики.

 

Автор выстраивает свою поэтическую вселенную свободно, размашисто и нередко даже небрежно. Отчётливо – как тональности в партитуре, как полутона в палитре, различаются в содержании книги иные функциональные категории: времена года, месяцы, дни недели, праздники, имена, топонимы. Интересно проследить, как в одном месте книги пространство становится временем, география – историей: «при Польше» (так в народе называют исторический период до присоединения Западной Беларуси к СССР 17 сентября 1939 года). Похоже на формулу «не за горами»; ведь знаем же, что не о каких горах речь не идёт. Пример того, как природный ландшафт, перейдя в статус фигуры речи, работает маркером времени. Вот и страна-соседка своим именем стала обозначать рубеж нашей истории, временной отрезок.

 

Примеры архаизмов со страниц сборника под названием «Не о былом»: «в дому»,  «горюет», «внимает», «окрест», «люда», «услада», «дарован», «дум постылых», «томленьем дум», «коль», «чёлн», «велел», «меж», «средь», «присно», «снадобье», «други», «горнюю», «заплутала», «фисгармонь», «злато», «на погосте», «возвещали», «ввечеру», «не озоруй», «поведать», «с тщаньем», «сей», «долу», «на диво», «чуя», «дерев», «выспрошу», «во взоре», «недалече». В сильно отдающую нафталином лексику вероломно вторгаются неологизмы: «релаксируй», «таймер», «катализатор», «Сваровски», «эвергрин-травы», «экологии», «пианиссимо», «вокабул». Примеры изобретения слов: «жданных», «до-юным», «в шипиках», «гостеванья», «полусводы», «очерченность», «утешно», «по-девчачьи», «непогасный», «сполоховый», «утешней», «влекомые», «прозвон», «геранюшка», «кошачии», «заиненный», «грустится», «снеженье», «упаданье», «превредно», «тоскуется», «целительство».

 

Примеры неполногласия: «круженье», «плутанье», «соцветья», «размышленьях», «неведенье», «владенья», «уединенья», «спасенье», «утешеньем», «воспоминанья», «содержанье», «наказанье», «отраженьем», «повествованья»,  «обретенья», «возможно ль», «едва ль», «должна ль», «сочиненья», «кряканью», «страданье», «огнь», «исканьем», «столетье», «даренья», «повторенья» и тому подобное. Беларусизм «волошковых», полонизм «пане» возвращают нас к истокам; этнически окрашенный оборот «таки весна придёт» привносит национальных красок в лексическую палитру сборника. Нахожу весьма оригинальными и даже забавными следующие метафоры и речевые обороты: «серебряно звонят колокола»,  «себя, утраченную, обретала», «вновь в воспоминания ушёл», «слух к песне лаком», «убаюкай дух добычливых мурен», «плывёт благая весть, сквозная», «хранится в подсознанье некий опыт», «день проснулся хмурым», «голубизной мышиный гиацинт звенел», «пронзительное бабье лето», «ночь, как воробьиный шаг». Хороши по-своему фразеологизмы: «снег по стеклу сползает каплями дождя», «метель была, как праздник для души», «зимы не выпросить зимой»,  «погода несуразная пошла», «мне светофор пошлёт сигнал», «устало небо улеглось на крыши», «слышится мне ангельский вокал». Такого в сборнике немало, и, на мой взгляд, именно это делает книгу «Не о былом» нескучной и действительно нетривиальной, а её звучание самобытным, узнаваемым, как говорят художники – фактурным.        

 

Текст резонирует с богатейшим культурным пластом. И не одним. В этих причудливых напластованиях и выпало расцветать, увядать, жить пышной поэтической флоре Наталии Маиной-Миневич.

 

Но вот на чём хотелось бы остановиться ещё более детально и принципиально, так сказать, меняя микроскоп на мотыгу. Верность традициям есть благо только в том случае, если она несёт какое-то развитие оных. Поэзия Наталии Дмитриевны построена на недомолвках. Определением для творческой манеры поэтессы является термин недосказанность. Недостающее как бы предлагается компенсировать, довершить собеседнику-читателю. Тематически её творческая стратегия включает в себя диалог с классиками, отклики на их наследие; реакцию на события в мире, в искусстве. Поэтесса чувствительна, внимательна к тому, что принято называть духом времени, граждански активна, религиозна. Всё вместе это и следует называть интеллигентностью. Громкие имена, выдающиеся фигуры, яркие страницы жизни перед глазами мелькают, как в формате видеоклипа. Однако, если нивелировать привязанность к внешним объектам, посягнуть на зависимость от них, лирика поэтессы погружается в густой туман.

 

Ищу вчерашний день –

на обретение надеяться нелепо;

об этом зная,  всё же верю слепо:

он рядом, будто собственная тень.

 

Непонятна субъектно-объектная организация: «собственная тень» – это тень дня или же того, кто его ищет? В другом стихотворении:

 

Подойду и стану рядом,

прикоснусь к плечу плечом,

Цельсия добавлю градус –

вектор переменит, разом –

в сини обозначится зрачок.

 

И вернётся вместе, без оглядки

(помню на неё – запрет!)

Пой, тростник: слух к песне лаком;

певчий мой, веди обратно,

убаюкай дух добычливых мурен.

 

Почему в лирическом тексте, полном образности и сложных причинно-следственных связей, в этом экзотическом саду нашлось место абсолютно сорному слову из сухих статотчётных колонок, беглых журналистских репортажей – «Цельсия»? Ну неужели нельзя было отдать этот «градус» во влияние иных сфер: «нежности добавлю градус»; «таинства добавлю градус»?.. Не стану продолжать, чтобы это не породило непотребных ассоциаций (например, с самогоноварением). «Слух к песне лаком...» Тут пришлось попотеть. «Лаком» («лакомый»); при участии этого эпитета можно сказать: кому-либо (чему-либо), для кого (чего)-либо, но не к чему-то – в данном случае «к песне». Увы, о чём идёт речь, так до конца и не удалось понять. Есть ещё версия, что под лексемой «лаком» – имеется в виду существительное со значением: раствор органических полимеров, искусственно синтезированных или природного происхождения (смолы), в различных растворителях или воде. То есть слухом отмечается максимально положительная (с блеском) расположенность к звучащей песне. Но тогда после слова «песне» нужно тире: «Слух к песне – лаком». А раз тире нет, как хочешь, так и понимай. Ещё цитата:

 

Стихи читаю ли, читаю прозу,

но молча, про себя, а слух

озвучивает невозможное:

тон, тембр – в своём ловлю...

 

Ловлю себя на мысли о том, что сегодня на Гродненщине найдутся уголки, где поэзия Наталии Маиной-Миневич для максимально полного восприятия нуждается в переводе – на белорусский, польский, литовский, татарский, иврит – неважно на какой язык; просто нуждается в раскодировании. При всём желании не везде у нас люди образованные, с опытом смогут понять, что означает «голубизной мышиный гиацинт звенел...».

 

Стихотворение «Ты принёс мне...» – вариация на тему известной песни «Ландыши», только с другим цветком в главной роли: «Ты принёс мне сентябрьскую розу...» Значит, подобное уже было. А книга-то называется «Не о былом»...

 

Наталия Дмитриевна вообще относится к законам стихосложения, как бы это выразиться потактичнее – не всегда с должным пиететом. Ритм, рифма для неё, судя по этому, второму по счёту сборнику, как вериги. И поэтесса старается всячески находить компромисс с этими регламентирующими условиями, что превращают творчество в искусство. Замысел реализуется сполна. А вот доволен ли читатель? Как звучит вся эта косвенность рифм и расхлябанность ритмического каркаса?  Извольте ознакомиться:

 

Листая календарь, календарю внимая –

меж встреч и расставаний, вех

на пути с неясным краем, –

осваиваю даль и слышу весть:

– Мы не одни, Спаситель с нами!

И тоненько, но явно так,

угадываю звоны – знаки

космическая посылает высота.

 

В создании рифмы иногда участвует всего один звук. Такое явление, как косвенная (неточная) рифма, действительно, рассматривается литературоведением как особенность художественного почерка поэта. Если приём делает звучание текста привлекательнее, эффектнее – это достоинство. Если нет – повод для пересмотра авторских решений. Вам нравится, уважаемые читатели, как звучит то, что предлагает Наталия Маина-Миневич в своём сборнике стихов «Не о былом»? Мне подсознательно хочется переписать, переработать, доработать поэзию этой прекрасной женщины, натуры романтичной и утончённой. Согласен, всё субъективно. И всё же индивидуальность авторской манеры не есть попрание канона. Это не должны быть эксперименты и довольно рискованные с тем, что формировалось столетиями. Вот оно – «на пути с неясным краем» – лоскутное одеяло семантики; докопаться до сути возможно лишь местами. Приведу ещё пример:

 

Исходу век тому.

И нынче у кого здесь спросишь?

Известно Господу лишь одному,

где дом стоял, приют где на погосте.

 

Я в старенькую церковку вошла –

сюда когда-то прародители ходили,

взывали к Божьей милости, просили

им отпустить грехи. Колокола

на всю округу возвещали – 

надежде жить! и расточить печали...

 

«Исходу век тому». Требуется уточнение; налицо недостаток точности высказывания. Для пущей ясности я бы добавил что-нибудь типа «Исходу век исполнился тому». Тем более, что общий ритмический каркас текста с этим дополнением вполне бы ужился. В сочетании слов «расточить печали» глагол «расточить» является довольно претенциозным моментом. Есть такая штука – коннотация – средство выражения эмоциональных или оценочных оттенков высказывания. Встречается положительная коннотация и наоборот. Так вот стилистический просчёт поэтессы заключается в данном случае в том, что глагол с богатой историей «расточить» употреблён неудачно. «Расточить» можно комплименты, но вряд ли печали. Связи между двумя этими словами нормами языка не предусмотрено, – у них полярно разнится коннотация. Да и значения этих слов лежат в совершенно разнородных семантических плоскостях. В толковом словаре Д.Н.Ушакова приводится второе значение глагола «расточить»:  «Разрушить, размыть. Вода расточила насыпь». Вероятно, в случае с печалями этот вариант подходит. «Расточить печали», наверное, можно. С одним пожеланием. Использовать такую формулировку, где рассматривается технический характер воздействия на объект, лучше с конкретным понятием, а не с абстрактным, каким является образ печалей. Всё равно, после глагола «расточить» в сознании, как из автомата, выскакивает существительное «комплименты». Увы, сознание уже давно не является преградой на пути окрылённой вдохновением творческой мысли.

 

В одном из стихотворений сборника на странице 68 обращает на себя внимание речевой оборот «грозно подвывая», где мы сталкиваемся с ещё одной стилистической ошибкой – недостатком логики. Согласитесь, не выть или завывать, а подвывать можно тихо, жалобно, испуганно, робко, обиженно... Ничего грозного в подобного рода действии нет. Даже если речь идёт о северном ветре (Норд). Нормы языка в этом случае возможности для манёвра не оставляют. То же самое, что сказать, к примеру: «нежно свирепея» или «лихо увядая».

 

Не могу пройти мимо такого предложения (страница 71, стихотворение «Чем удивить...»): «Ели монтаж завершён ввечеру, // пробно гирлянды включить поспешили». Между словами «монтаж» и «ввечеру» не существует связи в стилистике языка, хотя исторический мост между ними автор и пробует воздвигнуть. Этому противится эстетика искусства слова. Такое впечатление, что поэтесса Наталия Маина-Миневич решила нашпиговать тексты своих стихотворений архаичной лексикой, чтобы таким способом не оставаться в долгу у классических традиций. Стилизованные под старину сцены монтажных работ по установке новогодней ёлки? Ввечеру? Я могу их вообразить только при условии, если монтажники из местного стройтреста будут выглядеть крепостными в лаптях и обмотках, а представитель их администрации (прораб) облачён в цилиндр, камзол, белые перчатки, и речь его на две трети французская, как и подобает мещанину-галломану (montage!). И всё из-за одного слова – ввечеру. Оно здесь в роли режиссёра-тирана. Вывеска же в пику заглавию рецензируемого сборника должна гласить, напротив – «О быломъ». Именно так, с дореформенной буквой «ер» в конце слова, которую, кстати, очень часто путают с буквой «ять».

 

Кстати, взгляните – Наталия Дмитриевна, несмотря ни на что, в вопросительном предложении заголовка – «Чем удивить...», вместо положенного знака препинания, ставит многоточие. Что ж, удивлять, так удивлять. С душевной широтой и творческим азартом. А нормы, правила, законы, пускай соблюдают другие педанты-буквоеды.

 

В стихотворении «Прощальный танец» (стр. 72) у Наталии Дмитриевны говорится:

 

Тоскующий уплыл косяк.

Припомнилось, как вечером, игриво,

два серо-голубых – нет! серебристых –

спустились менуэт сплясать.

 

Добавлю, что речь идёт о танце журавлей. Но как вам это: «менуэт сплясать»? Та же ситуация, что и в предыдущем эпизоде с монтажом ввечеру. Сплясать можно лявониху, польку, гопак, лезгинку... Хотя с лезгинкой тоже ещё неизвестно... Но с менуэтом этот номер не проходит никак. Знает ли об этом автор сборника? Конечно, знает; внушительный уровень культурологических компетенций вооружил поэтессу и позволил ей сыронизировать. А кое-какие читатели попались в её западню. И поделом. Пускай теперь на осколках собственной репутации пляшут менуэт. В присядку. С выходом. 

 

И снова «барахлит» субъектно-объектная организация:

 

По капельке, до дна,

июнь мной выпит жадно –

натешиться должна ль?

Не утолил он жажды...

 

На первый взгляд всё понятно. Всё да не всё. Местоимением «он» в форме именительного падежа обозначен главный действующий персонаж – июнь.  «Он» – подлежащее, «утолил» – сказуемое. Однако, из второй строчки мы узнаём, что пила героиня, от имени которой ведётся рассказ. Если жажду утоляет тот, кто пьёт, то в этих строках уже совсем ничего непонятно. Я бы написал так: «Не утолил мне жажды», чтобы избежать туманности формулировки, ослабляющей причинно-следственную связь. В последней строке у Н.Д.Маиной-Миневич получается иначе – будто это пьёт и безуспешно пытается утолить жажду некто «он». В деле построения языковой коммуникации с аудиторией двусмысленность – враг поэта и тонкий лёд под ногами читателя.

 

Не хватило логики в лирических строках «Небесный цвет земного светлячка // Послужит утешеньем, амулетом...». Амулетом может служить сам предмет, а не всего лишь цвет его (пусть и небесный). Есть такие строчки: «...пряным духом надышаться // впрок, вплоть до апреля...». «Впрок, вплоть» – пример неблагозвучия. Пример в сборнике «Не о былом» не единственный. Неблагозвучие – коварный бич подавляющей массы поэтов. В силу целого ряда причин, большинство из которых восходят к сфере психолингвистики, авторам не удаётся замечать подобные проблемы восприятия текста, – самим автором это читается и воспринимается вполне приемлемо. Но не всегда то же удаётся читателю.

 

Возвращаясь к анализу поэтической лексики сборника Н.Маиной-Миневич «Не о былом», отмечу очень большое количество существительных среднего рода, выражающих значения действия и состояния. Это характерная особенность языка книги. Как её оценить?

 

В календаре декабрь –

зимы начало, года завершенье,

в уныние запретном поникаю –

прогнозы не сулят снеженье.

 

Пусть оценит массовый читатель; сборник наверняка есть в библиотеках и книжных магазинах. Выскажу своё личное к этому отношение. Такие слова, конечно, влияют на атмосферу произведений, придают шарма, работают на стиль, интригуют. По их лекалам даже можно изобретать новые слова (снеженье). От них есть прок, пока их количество не зашкаливает и не бросается в глаза вплоть до раздражения. Меня не покидает ощущение, что данная лексическая модель служит для поэтессы универсальным ритмическим материалом, который путём чередования морфем -ье- и -ие- позволяет гибко регулировать протяжённость строки, подгонять речевое сырьё под ритмический каркас текста, тем самым обеспечивая его пластику. Своего рода уловка автора, но, применяемая без чувства меры, она всё портит.

 

Вместо этого, я бы порекомендовал поэтессе не вязнуть в стереотипах и клише, ещё больше внимания уделять стилистике и речевой культуре художественной словесности, нормам литературного языка, рифме и ритму. Ведь не даром говорят: там, где есть поэтика, не всегда есть поэзия. Перенимать, продолжать традиции классиков в чистом виде – дело почётное, но не всегда выигрышное, ведь в Золотой век русский язык фактически ещё только-только формировался, был сырым и сравнительно примитивным. Если мы пытаемся говорить не о былом, а о насущном, то вот именно яркого, современного голоса, свежего дыхания русской поэзии Беларуси мне в сборнике не хватило. Стремление к свежести в этих стихах ощутимо, но звучит это всё в конечном итоге громоздко и угловато:

 

У дриад, в ветвях живущих,

выспрошу, кто знает лучше?

У дриад хранится ключик

         от души дерев.

Но – зима! как быть? вот случай

         до весны терпеть.

 

Впрочем, с ними изначально

родственна, о них печалясь,

поняла свою причастность:

      я – калины куст,

к экологии пристрастна

        вздоха грусть...

 

Так и хочется, обращаясь к автору этих строк, воскликнуть: Наталия Дмитриевна, ведь понятия «экология» в том мире, какой воссоздаёт ваша поэзия, ещё не существовало! Такое соседство, как слова «дерев» и «экологии» в рамках одного текста невозможно. Невозможность лексического единства влечёт за собой дисгармонию, и у поэзии возникает тень. И продолжает увеличиваться в размерах, застилая своей тягучей душной угрюмостью мир светлых фантазий, умилительных буколических пейзажей, босоногих блужданий по тропинкам юношеских грёз, наивных и беззащитных.

 

В заголовке стихотворения «Кто им не разрешал» отсутствует вопросительный знак. Как минимум. Рассматриваю это всё же не как антифилологический демарш, вызов, но как пунктуационную ошибку, не более того. В стихотворении есть такие слова: «Над городом вчера летело // десяток лебедей...» Вы меня извините – почему «летело» – с окончанием «о», если речь – про «десяток», существительное мужского рода?.. Абсолютно школярский орфографический промах. А был бы у книги внимательный, добросовестный редактор, лебедей и прочие природные ресурсы посчитали бы без ошибок. Благо существует альтернативный, правильный вариант данного изречения: «летело с десяток лебедей»; одна буква спасает всю фразу, а заодно и произведение. В предлоге «с» сконцентрировано значение примерности, приблизительности, освобождающее формы рода от жёсткой фиксации.

 

Страница 88, финал: «...длись, молю, любимой сказкой, // властвуй разумом моимРедакторские протесты вызывают: а) неудачно употреблённый здесь глагол «властвуй» и б) отсутствие предлога «над». Чем-либо можно только владеть. А властвовать можно только над чем-либо.

 

И хоть в одном стихотворении из сборника «Не о былом» Наталия Дмитриевна от лица своего лирико-философского альтер-эго утверждает: «Поэзия – страна без карты...», перечить не стану. Надеюсь, наблюдения, которыми я не преминул поделиться, послужат своего рода компасом, путеводителем для всех, кто в этой стране оказался, либо только собирается получить туда визу. 

 

2 0 1 7