Дмитрий РАДИОНЧИК

ПОПЫТКА КАК ЖАНР ИСКУССТВА

ЧИТАЯ КНИГУ ВЛАДА ШЕВОА «МОИ РОСИНКИ»

Влад ШЕВОА (Владимир Шевчик) – истинный любитель поэзии из города Волковыска, человек, который черпает информацию о литературе непосредственно из книг. Его можно даже назвать продвинутым любителем данного искусства. Факт рождения у таких любителей собственных книг тому свидетельство. Становятся ли при этом их авторы поэтами либо прозаиками – вопрос принципиальный. Все они – однозначно личности. А разве этого мало?

 

Первого же взгляда на книгу Влада Шевоа «Мои росинки» достаточно, чтобы понять: перед нами плод творчества настоящего энтузиаста. Книга выполнена непрофессионально. Ну и что? Её притягательной энергетике остаётся только удивляться. Способ издания книги можно назвать кустарным. Что с того? Внешность часто обманчива. Откроем же книгу – сборник поэзии «Мои росинки», чтобы охарактеризовать суть творческой работы. Обращает на себя внимание попытка оригинального оформления, что погружает читателя книги в определённую атмосферу ещё до знакомства с содержанием. Её, атмосферу, также можно назвать и неопределённой из-за таинственной символики уже на первой странице издания. Символику же эту также можно назвать фамильно-геральдической. Не откажешь автору (пока только символа) в аристократизме эстетики, – вензель Влада венчает корона, а внизу узорчатой конструкции разместилась надпись: «Только вверх». На предпочтение вертикальной ориентации в пространстве указывает фамильный девиз автора книги. Замысловатый графический знак отличается скрытой содержательностью, элементами тайнописи. Если долго всматриваться в него – здесь чего только не разглядишь: и буквенные обозначения (аббревиатуры), и карточные масти, и ещё многое. Многозначительная причудливая витиеватость, присущая барочной эстетике, обеспечивает интригу своей многообещающей последовательнице – поэзии; романтическая иносказательность, сентиментальная таинственность снабжают оформление книги стилизованным в духе Средневековья мистическим ореолом. Многозначность, нарочитая образность на грани призрачности, домыслы, намёки, вместо внятного дискурса. Вуаля. Атмосфера готова. Да ещё какая! Всего первая страница, титульный лист – всё работает на разжигание интереса к содержанию книги. Ай да Влад! Даром что не какой-нибудь Цепеш (Дракула)… Содержанию книги остаётся всего ничего – только соответствовать этой ставке на средневековый мистицизм либо полифоническую ритуальность неосентиментализма. Образованный читатель, читатель-интеллектуал или, как принято говорить, читатель проницательный, настоящий ценитель поэзии трепещет в предвкушении феерии – знакомства с этим колоссом из идей, затаив дыхание подкрадывается ко внутренней, глубинной сути авторского замысла, что подобно спящей царевне, покоится внутри конгломерата из творческих ходов, ребусов, шифров и кодов.

 

Атмосфера, антураж, декор. Оформление вместо формы, содержательность, вместо содержания. Главное – не что в центре внимания, а во имя чего всё это. Внешние условности, таинственный оттенок, недосказанность, многозначность, загадочная непостижимость… Сложная, материя сия сплетена из противостояния чувства, разума, света озарений и туманности языка. Ясно, что предметом творческого поиска является поэзия. Но путь к ней тернист и коварен. Этот творческий опыт обнаруживает влияние общемировых тенденций в эстетике искусства, согласно которым внешним факторам придаётся очень большое значение, отводится главенствующая роль по раскрытию основной идеи. Да и сама основная идея произведения постепенно начинает выглядеть лишь неким приложением, бонусом к атмосфере, к богатству и разнообразию формальных решений.   

 

Но шагнём дальше. Несколько слов о названии книги. «Мои росинки». Помнится, у одной гродненской поэтессы в названии книги говорилось что-то о паутинках. Похоже, правда? Так то ж женщина, натура не просто тонкая, а традиционно увлечённая и мечтательная вплоть до детской непосредственности. Её мультяшную инфантильность понять можно. Не будь то настоящая женщина-поэтесса, да ещё и романтик по мироощущению. Мы же имеем дело с Владом ШЕВОА, настоящим путешественником по хаосу времени, укротителем образа, алхимиком слова, благородным кавалером тайного ордена с берегов Волковыи. Примерно такие эстетические аппетиты разжигаются образом автора на подступах к содержанию книги. «Мои росинки» – то, что написано и даже вполне прилично, в цвете изображено на обложке книги. На титульном листе же, где фамильный вензель с короной и два имени автора – литературное и мирское – о росинках не упоминается. Зато их след мы находим в стартовом стихотворении:

 

В маленьких росинках

Маленько воды,

Маленькие солнышки

В каждой, но свои.

 

Проанализировать это стихотворение непросто. В моём сознании сталкиваются сразу несколько стихий – научный подход и обывательский структурализм, Его Величество Критическое мышление и снисходительное желание махнуть рукой. Махнуть рукой на всё – на теоретические познания, почерпнутые за годы учёбы на филфаке, на насущные общественные дела, на требующие воплощения собственные творческие замыслы и ожидающие своего часа проекты. На всё то, как мы существуем в мире литературы – отделяем зёрна от плевел, подчас не ведая, что именно из них олицетворяем сами; стремимся к признанию, к успеху, что-то совершенствуем; правим себя, правим окружающий мир… Этот взмах человека рукой можно сравнить со взмахом буслиного крыла перед взлётом в бескрайнюю неведомую высь, перед освобождением от земных условностей, когда имеет значение сам полёт, само движение, а цель его не так существенна. Стихийная энергия природы берёт верх над своими же собственными законами.

 

Это – в сознании. Но ведь есть ещё описанное психиатром Юнгом восприятие искусства, так сказать, без участия рациональных ресурсов личности. Поиск и цель, традиции и современность, желаемое и действительное… А кому нужно всё это бла-бла-бла без страха и упрёка? В зеркале искусства и всего, что с ним связано, достопочтимые черты нашей значимости всё чаще обретают неожиданное, комичное преломление. Чёрной попоной вздымаются полы плаща, и вот он, Влад ШЕВОА – литературный фантом, величаво парящий над глыбой официоза, над стандартами и шаблонами; крылатое альтер-эго наших амбиций в поэзии, развенчавшее серьёзный и суровый мир теорий и догм, фантазий и заблуждений своими росинками в средневековой короне… Король и шут в одном лице. Философ, застывший над прахом непреложных истин и неписанных законов, жестокий тиран атрибутов изящной словесности. Из этих атрибутов, кстати, признаки жизни выказывают в первом произведении только размер и ритм. А разве этого мало?

 

«Не до смеха», – пишет далее Влад ШЕВОА. Именно так называется первый раздел сборника (а композиционно работа сложена из разделов). Первое стихотворение раздела называется «И счастье пришло…». Вот оно:

 

Песню пел соловей всё лето,

Что счастье влюблённых найдёт…

– Как хорошо всё спето, –

Облизываясь, икнул кот.  

 

По мере знакомства с этой книгой и образом её автора создаётся полное ощущение открытия. Если так пойдёт дальше, к закрытию есть риск ощутить себя нет, не котом, на что, каюсь, были определённые виды, а как раз таки – соловьём-идеалистом, затюканным ботаником, порабощённым величием искусства в собственных глазах. Тем более, что с юмором и сатирой в белорусском литературном пространстве сложилась безрадостная, «краснокнижная» ситуация. И вот новое имя, автор из Волковыска предлагает нам свой свежий взгляд на иронию и сарказм, на остроумное и комичное. Всё бы хорошо, всё бы просто замечательно, да вот есть ещё архитектоника, поэтика текста – качество продукции, что рождает литературный язык. Есть ещё философия языка – очень сложный, многомерный мир, где мысль, если повезёт, перерождается в образ, в материю; мир, куда пускают, увы, не всех, какую корону не надевай. Есть ещё стилистика с её подразделами, среди которых точность и логичность речи едва ли не самые в искусстве слова бескомпромиссные. Маэстро В.Шевоа предпринимает попытку этот проблемный участок обогнуть, обойти, миновать окольными путями, – они и короче, и продуктивней. Читателю весело; юмор ему, неизбалованному, всегда кстати. А значит, успех близок. Образ кота в стихотворении В.Шевоа выступает эдаким Дантесом в дуэли между духовными и плотскими потребностями. О том, что в глобальных масштабах верх одержали последние, сейчас не икает только ленивый. Тем не менее – кого-то позабавило, и на том спасибо. Кот сыт, автор книги счастлив, читатель развлечён. И даже имеет повод поразмыслить; под пение соловья на пороге счастья внимательно оглядеться на предмет возможного присутствия поблизости хищной голодной сущности, одержимой низменными инстинктами. С лёгкой руки голливудских кинематографистов один из таких инстинктов получил статус основного. Как выясняется, весьма закономерно и своевременно.

 

Галерея образов из «Моих росинок» всё более напоминает забавную батлейку, пёструю лубочную буффонаду. Образ кота вальяжно и многозначительно шествует по искусству не одно столетие. Читателю-фантазёру не без удовольствия представляется, как икает пушкинский кот из Лукоморья. Пусть же ходит себе по цепи и дальше. Ещё много-много лет. Ему-то уж точно есть о чём икать.

 

Влад Шевоа продолжает препарировать важные и сложные грани бытия – психологию на грани детектива, физиологию на грани натурализма – также в других своих поэтических миниатюрах. Он философствует, наставляет и повелевает:

 

Не лезь в бутылку, хоть и суть

Там в очертании видна,

Вдруг не поддержат, не поймут,

Закроют пробкой, чья вина?

 

Лет через триста вдруг найдут

Одну лишь суть, но не тебя.

 

(«Если не джинн»)

 

Чем глубже проникаю в книгу, тем больше чтение напоминает некий философско-нравоучительный диалог с автором. Какова она – суть в очертании?.. Вот он, я – не джинн, вроде бы, но стремлюсь познать суть искусства в согласии с природой, с Богом, со временем. Так задуман природой. Так воспитан. Регламент у всех нас, надо полагать, одинаков – рано или поздно не пробка, так крышка. Не наша в том вина. Надо торопиться, если хочешь понять, постичь что-либо. Искусство, мир вокруг, своё время… А В.Шевоа явственно даёт понять, что поиск не всегда оправдан и даже чреват непредвиденными последствиями – например, потерей самого себя. Не знаю, не знаю. Возможно, в случае со мной предостережение немного запоздало. Но для прочего читающего и пишущего люда остаётся актуальным. 

 

Стихотворение «Язык желудка» несколько охладило мои восторги. И опять-таки не в идейном, а в плане формально-эстетическом:

 

Золотая рыбка! Что за красота!

Что-то есть охота! Вместо, да кита!

 

Созерцанье – пища языку ума,

А язык желудка всё сведёт с ума.

 

Можно ли сказать, что мне открылась суть замысла автора? Вернее, не всего замысла, а лишь части, излитой на бумагу, которая, как известно, всё стерпит. Признаюсь, мне открылась суть лишь попытки литературного высказывания. Для современного читателя важно умение проследить путь авторской мысли, её цель и то, как она достигается, насколько удалось выразить в произведении то, что хотелось сказать и ожидалось услышать. Да, да порой имеет значение не только само искусство, а всего лишь его попытка. Не будем же её недооценивать. Она похожа на пробу толщины льда несмелым движением вытянутой вперёд нижней конечности. Не без вероятности услышать под собою зловещий хруст. Не будь таких попыток, человечество не получило бы ни колесо, ни аэроплан, ни шестой айфон, ни прочие блага цивилизации. Не шагнуло бы в космос, не покорило мировой океан… Попытка как веха эволюции, как катализатор научно-технического прогресса, как претензия человека быть воспринятым всерьёз не только на уровне взаимоотношений с собственным желудком, но и в сфере тонких миров. В искусстве, которое на протяжении тысяч лет подыскивает себе место где-то в середине этой иерархии, всё обстоит немного сложнее. Вот вам и «пища языку ума». От её излишеств у кого угодно начнётся икота…

 

Ещё более неуверенно я почувствовал себя по прочтении стихотворения «Где канон души.» (пунктуация авторская).   

 

Кто канон мудреца? Кто канон подлеца?

Все только в судьи,

И канон красоты лишь нашли для лица,

А тому, что за грудью?

 

«Где канон искусства?» – добавил бы я в формате диалога с автором. Тем более, что в эпоху авангарда, акционизма и постструктурализма вопрос этот выглядит совсем не беспочвенным. В своих поэтических тезисах-миниатюрах автор книги стихов «Мои росинки» воспевает поиск. Истины? Выхода? Ответа? А что есть ответ на вопросы, поставленные на заре человеческой цивилизации, вопросы, которыми до сих пор изобилует искусство, тяготится общественная мысль, над которыми корпит искусственный интеллект высоких технологий? Вопрос поставлен, проблема сформулирована, и это первый шаг к их решению – исходу. Что ж, сохраняя оптимистичный настрой, будем надеяться, что каноны красоты в перспективе будут окончательно определены не только «тому, что за грудью», но и, так сказать, внешним параметрам.

 

Раздел философско-социальной поэтической полемики наполнен массой смелых опытов в стихосложении. Владимир (Влад) предлагает поколению next занимательную дискуссию, где ответы предшествуют вопросам, в колоде поэтических карт этого мессира преобладают привилегированные масти. И привилегия оплачивается вниманием читателя.

 

Кто-то постучался в дверь,

Ты открой, если дома,

Если нет – виновата дверь,

Ведь она ему незнакома.

 

«Дверь» (раздел «Такая жизнь»)

 

Всем нам приходилось пользоваться дверью (образ чрезвычайно ёмкий). Как это происходит не только по физическим законам, но и по традиции, мы знаем. А лирическая сущность поэзии В.Шевоа, предлагая варианты, балансирует на грани входа-выхода, сохраняя движение и покоряя свой внутренний путь. О стуке в дверь так ещё не писали. Да и о двери тоже. Ею ещё не пользовались так. Вообще, о чём сказал автор? Ведь и не о двери вовсе. И стук, здесь описанный – вовсе не стук. Только попытка стука, помноженная на стремление некую экзистенциальную дверь открыть (закрыть). Деликатно постучаться на этот раз при выходе – при выходе из внутреннего наружу, в бескрайний мир бесконечности сознания. Выход без входа. Путь без направления. Во всём виновата она же – дверь, воспетая поэтом, лирическому герою незнакомая, недоступная читателю. Дверь или её образ: как бы попытка проёма в стене, метафорическая ему замена, проба философского переосмысления предмета и т. п. В функциональном плане это работает как памятник двери, где от сути предмета, от его образно-философского величия остаётся лишь символический минимум. Некая лирическая дверь, которую не только нельзя открыть, нельзя ни в неё войти, ни выйти из неё, но даже нельзя толком понять, что это такое. В неё можно только верить либо нет, можно почувствовать это. От этой веры в созданный поэтом образ, от чувства, которое он вызывает, зависит – есть ли эта дверь вообще, есть ли мы с вами, застывшие на её пороге.

 

В качестве апофеоза я припас для себя кое-что особо полюбившееся из книги Влада Шевоа. Называется миниатюра «Настоящий поэт»:

 

Настоящий поэт – сумасшедший,

В виденьях его не беда.

Настоящий поэт, с ума с шедший,

В душе остаётся всегда.

 

(Орфография и пунктуация авторские)

 

Постоянство… Я бы назвал его Вечным Пришествием – это движение идеи по закоулкам авторских фантазий, где вереницы метафор венчаются долготерпением читательских надежд, а риторические эскапады буксуют на зыбкой почве литературных амбиций. Гулким коридорам образных галерей в виденьях от автора «Моих росинок» едва ли уготовано оглашение Высшим разумом. Но и от материй рангом пониже отмахиваться не стоит. Иначе эффектный променад среди капель холодной майской росы, что набухли на месте наших ожиданий искусства, может принять характер отказа или побега от оного. А что результату так и не удалось до конца разрядить теоретический запал авторского сознания – не беда. Почему люди берутся за Слово? Почему приходят к поэзии? Возможно – теряя надежду на прочие житейские ориентиры. Возможно, пытаясь разговорить своё собственное «я» в тишине переполненного жизненным опытом внутреннего мира… И чтобы услышать что-то в ответ.

 

…Вот любим мы, любим и почитаем всё яркое, нескучное, с эффектной подачей; всё, что способно нас развлечь, удивить, развеселить. Правит бал фактор внешности, у него в заложниках сегодня весь мир. Взять хотя бы все эти конкурсы красоты – «мисс», «миссис», «мистер»… Писалось и говорилось об этом много. Комично и уродливо выглядят гримасы «загнивающего Запада» на нашей отечественной почве. «Джек-пот районного масштаба». «Мисс теплоэлектроцентраль». «Миссис ремстройшпалоукладка». Пришедшие сквозь бреши культурного вакуума во времена «перестройки», эти квази-модели так и остались здесь, ассимилируются и чувствуют себя своими. Ни глубины, ни развития ни интеллекту, ни духовности не суля. Изменить, исправить что-либо уже нелегко. Ответная реакция потребителя (читателя, зрителя, слушателя) также отличается поверхностностью, грешит формализмом. Диагноз всему этому – кич, безвкусица, нарциссизм. Смотрите, как постепенно предметы, слагающие наш быт, стали продуктами. В буквальном, формальном, практическом, каком угодно смысле. Акценты заметно сместились в сферу гастрономии и прилегающие. В этот стремительный век, после восхищения обёрткой, на содержимое, на глубинную суть предмета (продукта) нашего внимания уже не хватает. В нас сызмальства закладываются азы великой науки – науки потреблять. И основа основ в ней – не погружаться в глубины сущности, не ждать, не искать чего-то другого, большего. На ярких упаковках много написано очень мелкими буквами. Стоит ли напрягать зрение? Скрытые смыслы остаются не постигнутыми, недомолвки недоговорёнными, иносказания непрочтёнными. Впрочем, как и противопоказания. Вместо ожидаемого эффекта – ответной поисково-исследовательской работы читателя, между строк растекаются такие милые миниатюрные росинки.

 

Шелестят страницы. Как будто капели, журчат. Развесистые кущи эвфемизмов, афоризмов, фразеологизмов окропляет холодный душ из росы – чистой, неагрессивной субстанции. Но в праве ли мы относить данное явление природы к искусству? Универсум книги переплетается с миром наших упущенных возможностей. Что ж, слава торжеству слова, поправшему диктат формального совершенства! Плоды ментального воздержания осеняются несмелыми залпами тихого эстетического бунта. Мудрецы, подлецы, коты, киты и на самом видном месте панорамы – главный участник процесса – читатель. Точнее, его робкая попытка.