Дмитрий Радиончик

 

                                «В ЭТОМ  ОКАЯННОМ  СЕНТЯБРЕ…»

                        О КНИГЕ СТИХОВ НИКОЛАЯ НАМЕСТНИКОВА

                                    «ЛИСТОПАД ИСПОВЕДАЛЬНЫЙ»

 

                                                                  1

 

У меня в руках сборник стихотворений витебского поэта Николая Наместникова, получивший название «Листопад исповедальный». Содержание сборника — около ста двадцати лирических стихотворений на русском языке. Объём — более 140 страниц. Данная книга — типовое издание формата «покет-бук» в мягкой обложке. Обложка представляет собой…

«Стоп! — говорю я себе — Это же ни в какие ворота…» Изъясняться об этой книге в подобном ключе — всё равно, что целоваться через стекло или приходить в храм, будучи атеистом. Сухие канцеляризмы оставим для прочих трибун. Либо иначе, либо вовсе никак. Без позёрства и лести. Не растекаться мыслию по древу. Не ломиться в открытую дверь. Потому что всё в этом мире неспроста. Потому что стихи эти лично для меня — не просто стихи. А суть большее. Намного большее.

Попробую ещё раз, сначала. Авось, вторая попытка не подкачает. Итак. Есть в славном белорусском городе Витебске хороший поэт Николай Наместников. Сидя у окна тихим сентябрьским вечерком, под мерное тиканье часов я листаю страницы его книги «Листопад исповедальный». Листопад за окном прилагается. Исповедь? Да вот же она — в каждой строфе, в поступи времён, в голосах поколения; звучит в колокольном звоне, в стуке колёс, в гомоне детворы на школьном дворе… Неспешный, доверительный рассказ в стихах о судьбе человека и земли, на которой он живёт. Имеющий уши да услышит. Поглубже закутаюсь в плед и загляну внутрь себя опять-таки поглубже, дабы настроиться на соответствующий лирический лад. Рассказать об этой книге, недавно подаренной мне автором, намного легче, чем так и не сделать этого, уж поверьте. Лично для меня это чрезвычайно сильный раздражитель тончайших душевных струн. И с этим, видать, ничего не поделаешь.

Уже беглого, поверхностного взгляда на сборник достаточно для вывода: родина Шагала, Малевича и «Славянского базара» дарит миру ярких творцов, художников милостью божией. Сегодня то и дело слышны разговоры о неопределённости статуса русскоязычной поэзии в Беларуси. При выявлении национальной принадлежности произведений и их авторов во главу угла ставится языковой фактор. Путь, на мой взгляд, верный лишь отчасти. Говоря о сборнике «Листопад исповедальный», хочется остановиться на нём поподробнее, так как многое здесь в этом смысле показательно. Но позже об этом.

Помимо искры божьей, чтобы писать хорошие стихи, надо обладать гибким  интеллектом и широким кругозором; видеть и замечать многое из того, что сокрыто от прочих глаз. Н.Наместников — замечательный поэт в том смысле, что ему удаётся замечать поэзию. Даже там, где её нет и в помине. Нет только не для него.

Пути господни, как водится, неисповедимы. Кроме разве что одного — пути к себе. Этот единственный путь, путь к собственной совести, и выбран автором исследуемого сборника как путь к истине (что есть сама истина), как путь к любви (Бог есть любовь), путь из дней минувших в грядущее. И обратно. …Многое очень резво меняется в нашей жизни. Одни ценности (вчерашние истинные) предаются поруганию; другие (чужеродные, мнимые) поднимаются на щит. «А как же верность привитым с детства идеалам?» — возможно, спросите вы. Есть люди, у которых она непоколебима. Мы, чьё детство пронеслось под звучные фанфары передовых пятилеток, а юность пропахла дымом стройотрядовских костров, обалдевшие от хриплой глотки Высоцкого — мы уже не сможем полной грудью дышать другим эстетическим воздухом, какие бы заманчивые благовония он не содержал. Ведь ещё совсем недавно многое было по-другому. Большая страна, большие надежды… Стереть всё из памяти в один миг? Пока живы, прислушиваясь друг к другу, мы постараемся сохранить хоть немногое из того, что оставили нам политики — дух ушедшей эпохи. Негромкий, но уверенный голос поэта за исповедальной ширмой рифмованной строки драмой своей судьбы пронимает со страниц «Листопада» до мозга костей:

Пьёшь золотую тоску одиночества.

Счастья — не выпало.

Славы не хочется.

Всё, что имеешь,

                           осталось с младенчества:

имя без отчества,

дым без Отечества…

Что же это? Вступая на цыпочках в исповедальные кельи, мысленно оглядываюсь на многое из прочитанного, пережитого; пытаюсь рыться в себе. Мелькают лица, обрывки фраз, непритязательные картины быта. Поэт как бы проживает заново свою жизнь параллельно с судьбой своего лирического героя. Душа художника посредством иронии вырабатывает иммунитет к коллизиям, порождённым своенравной Музой. Но она — душа, увы, беззащитна перед жестокостью реальной жизни. Случайным прохожим (зевакам, кликушам, снобам) сюда ход заказан. Вот Бог, вот порог. Образ лирического героя сыграет роль и громовержца, и исповедника без помощи извне. «Начать бы всё с себя, как исстари ведётся…» — такова первая заповедь Н.Наместникова.

Я и так этим веком побитый и выжатый начисто.

Посижу под берёзой, как будто в корчме придорожной,

и пойду себе дальше.

                                         Вот только куда поворачивать,

чтобы жизнь не была совокупностью вёдер порожних?

Автор предельно интимен и волнителен в своей тоске по уходящей натуре; резок и бескомпромиссен в поиске себя прежнего, своей Отчизны, дальнейшего для неё пути. История народа как поэтическая книга памяти. И в её лирическом «я» утихающими шагами первомайских колонн всё ещё галдим, скрипим, трезвоним чуть постаревшие и подуставшие в своём вечном энтузиазме «мы»:

Мы в небесах не отыскали тверди —

они для светлых голубиных стай.

Не дай нам, Боже, лёгкой, сытой смерти,

весёлой нам в дороге смерти дай.

Мы шли и шли,— откуда брались силы! —

с уверенностью высшей правоты,

вбивая в придорожные могилы

простые деревянные кресты.

Это проникающая до того вглубь, вкрадчивая духовная терапия, что есть у неё один непреодолимый побочный эффект — слезоточивость. И не справиться с этим никак мне, скандалисту и бузотёру, уж вторую неделю к ряду. Комок подходит к горлу, когда вы читаете Наместникова, стремительно и неудержимо, как верный шар, кладущийся в лузу набитой рукой каталы. Буквы начинают плыть в глазах уже на первых страницах. Пяток, другой лирических зарисовок вслух или даже про себя — и репутация чёрствого материалиста-циника нещадно подмочена. Там, где когда-то царил закалённый нерв хладнокровия, не успеешь оглянуться, как уже совершенно бесстыдно разведена сентиментальная сырость. Что же ты с нами делаешь, Коля?

…Ветрено и пусто на земле.

Засыпают города и веси.

В этом окаянном сентябре,

Господи, уста мои отверзи…

Витеблянин Н.Наместников способен увлечь, растрогать своей лирикой романтиков-идеалистов всех наций и менталитетов, всех социальных прослоек и вероисповеданий. Потому что говорит он о том, что близко и понятно всем, что вызывает восторг и скорбь у каждого человека, не утратившего ещё в наш «период становления» признаки, так сказать, своей принадлежности к виду. Это не просто гибкие и прозрачные фигуры из откровений и рефлексий лирика. Это не просто хлёсткие, полные иронии шаржи на нашу действительность. Это невесомые пожелтевшие кленовые листья, как напоминание о неизбежной смене времён, медленно падают к ногам читателя.

Посеян на крови, взошед на трупах

и осиян мерцаньем кумача…

Я узнаю тебя, мой город Глупов,

по выщербленным стенам кирпича.

По дворничихам, бьющим лёд ломами,

фуражкам серым и — не обессудь —

заборам с непотребными словами,

в которых этой жизни соль и суть…

Не превзойти поэта в приоритетных темах — теме матери и теме Родины. В этих двух ракурсах поэзию Н.Наместникова можно по праву считать уникальной. Ибо сливаясь воедино, дополняя друг друга перепадами высот пафоса, становясь одним целым, две параллели слагают мощнейший эмоционально-эстетический пласт. «Пусть боль моя в словах обрящет плоть. // Давно не верю в тёплый свет наитий. // Вот Родина, всё остальное — прочь! // Вот мама; все другие, отойдите…» — обмолвился Н.Наместников в одном из предшествующих изданий. Этим диапазоном ценностей не только очерчено творческое кредо поэта, его стратегия. Становится ясно, что мы имеем дело с эволюцией образа лирического героя, образа подчас предельно автобиографичного. Так буквально на глазах вырастает из озорных витебских пацанов портрет нежного, заботливого сына и просвещённого гуманиста-патриота. Феномен творчества Н. Наместникова в том, что картины жизни в его стихах напрочь лишены всякой ханжеской ретуши. Они нарочито наделяются неформально-прозаическим шармом и этим трогают, западают глубоко в душу. «Доносит ветер голос мамин, // как из галактики иной. // А ты стоишь и пьёшь с друзьями // апрель, девчонок и вино…» Беззаветно любить; хранить верность двум непреходящим святыням — Матери и Родине — не просто гражданская позиция, а проще говоря, стиль жизни поэта с берегов Двины. Ведь зачастую излюбленные темы поэтов становятся их личными судьбами. Или наоборот. Этот тематический тандем получает развитие и в «Листопаде исповедальном»:

Штопал свою долю — только мало толку,

лишь иголкой пальцы исколол зазря.

Говорила мама: дело не в иголке.

Выбери дорогу. Отыщи себя.

Где дорога, мама? Нет такой дороги!

Я давно отрёкся от пустых затей.

Дома меня встретит друг четвероногий

и ночные сводки теленовостей…

О листопаде пишут многие. Пейзажи пейзажами. Однако, вотчина лирики всё-таки — метафорическое переосмысление понятий и явлений. Листопадные мотивы являют собой тонкий и пластичный материал для философской интерпретации. Им сопутствует богатейшая палитра художественных средств, стилистических фигур. Плюс жизненный опыт и желание автора им поделиться, нематериалистическое мировоззрение читателя, их взаимная открытость, готовность к духовному общению посредством спасительного диалога. А что ещё нужно для исповеди, которая благодаря этой книге становится обоюдной?

Символичная атмосфера увядания природы работает на психологизм восприятия и проявления поэзии в прозе бытия. В каждой строфе улавливается некий экзистенциальный надлом. Листопад — знаковое, символичное время в природе. Листопадом принято считать пору жизни человеческой, пришедшую на смену расцвету. Самое время облегчить душу. Н.Наместников весьма органичен и неожиданно прост в амплуа философа. И как следствие убедителен. Ибо его философия не претендует на статус некоего абсолюта, оракула, мессии. Стихи звучат по-домашнему уютно и вдохновенно, напоминая чей-то шёпот в полупустой деревенской церквушке. И вот под шелест страниц, неспешно кружась, аккурат к вам в душу опускается очередной, сбитый дождём где-то в витебском старом дворике кленовый лист.

То, что столько лет казалось раем,

обрело своё названье — жизнь.

Тётя Галя, что ж мы умираем?

Ты хоть — по-соседски расскажи…

Растолкуй, как дураку,— на пальцах —

непонятный этот листопад:

дунет ветер — листья разлетятся,

а не дунет — всё равно летят…

Замахнувшись по привычке на пафос, вдруг смахнув угодивший на макушку жёлтый кленовый лист, вместе с этим листом я ниспадаю к самому подножью патетики. В который раз предательски распущены ненавистные нюни. Обещали листопад, а холодный душ получился. «Платишь стихами свою десятину, // что, как солому, ветром развеет.// Собраны камни. Выпиты вина. // Пятый десяток мельница мелет…» Вот и я, Коля, уже живу и грущу под своим листопадом; отупело молчу, оглушённый твоей негромкой исповедью. И иду следом. Иду, чтобы встать под эти листопадные знамёна. Только как бы мой листопад не обратился в торнадо «в этом окаянном сентябре»… Слов почти не осталось. Душа вывернута наизнанку. Под языком валидол. В голове проблесковым маячком ритмично мигает заморское слово «катарсис». Цель достигнута.

 

                                                              2

 

Николаю Наместникову удалось отыскать свой путь в русле поэтических традиций. К нему благоволит роза литературных ветров. Колорит его художественного почерка, как видится мне, вдохновлён «чистым искусством» Фета и Тютчева; навеян диковинками Серебряного века; проистекает через полустанки «тихой лирики» Рубцова, многолюдные подмостки шестидесятников. На пути становления и развития талант поэта натыкается на глыбу социума. Но подобно гладиатору устоит, уцелеет и даже окрепнет. Социально-психологический заряд творчества витебского поэта очерчен целым рядом факторов. Основной же один. Генератор идей, образов, форм — его открытое, чуткое сердце, которое «до сих пор не отболело» за маму (ей 89 лет); за то, как мы живём; за всё, что происходит вокруг.

Поэт выработал и довёл до совершенства свой неповторимый стиль. А стиль, как известно, есть показатель класса. Непрерывно получая огранку, творчество Н.Наместникова включается в глобальный культурно-исторический и литературный контекст. К примеру, сентиментальные хмельные мужички Н.Наместникова очень близки и родственны таким же персонажам, принадлежащим перу А. Платонова, В. Шукшина или С. Довлатова, а его белорусские старухи ничуть не уступают в глубине образного наполнения знаменитым старухам В.Распутина. Ещё я невольно ощутил созвучность климата «Листопада исповедального» с непрекращающимся дождём из «Ста лет одиночества» Маркеса. «…Просто дожди затяжные идут, // годы полощут».  В какие-то моменты тоска поэта сродни декадентскому сплину а-ля Серебряный век. Хотя, могу и ошибаться. И слава Богу, если ошибаюсь. Романтика Н.Наместникова по праву можно отнести к элегическим поэтам. Доступный инструментарий литературного языка у него максимально эффективен в своём взаимодействии с законами жанра.  Когда поэт говорит о провинции — из-под пера выходят пасторальные, буколические элегии. Когда заводит речь о метрополии — он элегический урбанист. На том основании, что поэту удалось придать конкретному пространству характер мифопоэтического универсума. Открывая его листопадно-исповедальный сборник, подняв воротник, захватив зонт, читатель отправляется в путь и, сделав шаг, … оказывается дома, на месте. На своём месте. Это поэтическое «наместничество» Николая Наместникова стимулирует рост и укрепляет силу национального сознания белорусов ничуть не хуже ликбезов да пламенных речей.

Пейзажем «осенней Отчизны» поэт всеми силами стремится привлечь внимание к её непарадной стороне, уравнивая её в правах с идиллическими картинами из рекламных буклетов. В «Листопаде», как и до него, Н.Наместников ведёт неспешную беседу с народом о судьбе народа на языке души народной. В ходу иные ценности и категории. Наш респектабельный мир получает преломление в полных брутального обаяния фантазиях поэта. Вместо Всемирной паутины — настоящая паутина на ветках и углах; вместо информационных технологий — непечатные надписи на заборе.

Вагон - плацкарт.

Уют по-белорусски,

где даже тараканы толерантны,

где пьют под немудрёную закуску

и режутся в засаленные карты…

Ирония постепенно иссякает. Приходит понимание того, что жить здесь и не любить всё то, что кровоточит; то, чего мы стесняемся, из чего сами состоим, нельзя. Как нельзя игнорировать, малодушно драпировать шрамы на многострадальной народной душе. Здесь все счастливы и несчастны одновременно. Здесь смешались миф и гротеск, трагедия и буффонада. Грубоватые манеры, дешёвые напитки, туманные перспективы. Мужчины пьют и плачут, женщины умирают, дети рождаются. Всё идёт своим чередом.

Боль по кругу, стыд — по кругу.

остальное — под замок.

Пьяный Генка бьёт подругу,

потому что он — без ног…

Потому что хочет пива,

а в кармане ни гроша;

Потому, что жизнь мимо,

распроклятая прошла…

( Сборник «Забытые небеса», 2000)

Н.Наместников дерзко нарушает привычные каноны мироустройства, видя поэзию в прозе, величие в скверне, совершенство в нелепости. Вся эта парадоксальная, неудобоваримая реалистичность формирует своего рода паноптикум с манящей атмосферой не музея, но заповедника. «Я помню эти молодые лица, // горячность споров, суету обид. //… Кто спился, кто подался в заграницы, // кто до сих пор устраивает быт…» Опрокинутый на лопатки материальный мир поэта, этот его эскапизм, побег от себя нынешнего к себе же иному, прежнему, лучшему, оборачивается попыткой вскочить на подножку уходящего в никуда поезда. Ведь от себя не убежишь.

Я люблю неожиданность встреч, что всегда неслучайны,

переулки кривые, где воздух сиренью пропах.

Здесь одни мои сверстники вышли в большие начальники,

а другие сгорели в барачных сырых сквозняках…

«Позвольте, так что же это за ценности такие — сквозняки, тараканы?!» — возможно, с негодованием возразит мне хорошо пахнущий представитель поколения «next», вынимая из ушей затычки. И будет идеологически прав. Но есть ещё правда иная — которая глаза колет. Без неё никакой идеологии не устоять. Не познав её, не получишь прозренья, не будет с чем себя сравнивать. Я бы назвал это «эстетическим эффектом резки лука». Хмельной мужик, что рукавом протирает могильный камень; полоумный старик на ступеньках костёла; шпалоукладчица; «старухи в позабытых деревнях»; женщина, припавшая к могильному кресту; «хлопчик в сорочке рваной»; мужик, пьющий пиво «из запотевшей банки»; девчонка, которой «снится артист Домогаров», (а училка достала своей «Спадчынай»); полвека живущие вместе хуторяне пани Ядвига и пан Теодор; дворники и дворничихи, бьющие ломами лёд; «мужичонка, рябой, как селезень»; фронтовик дядя Яша, что пишет длинные письма из Израиля; проводница с «искринкой в глазах»; «стайки одуревших малолеток с повадками взрослеющих братков»; старуха из лесной деревушки; девчонка, летящая «по солнечным лужам»... Образы выходцев из народа, яркие, живые, осязаемые, помогают нам, спохватившись удостоить должного, пристального внимания нашу затрапезную обыденность; вкусить её скромного обаяния. Заполняя этот пробел, вроде как, любуясь рутиной, поэт выписывает портреты почти с фотографической контрастностью; достоверно, лаконично и в самую точку. И имеем на выходе то, что имеем: «…народность. Или нация. Или ещё народ». Ярлыки высмеяны и опротестованы. Обряд инициации? Вещи своими именами? Но люди — не вещи. Они о плоти и крови. По образу и подобию… Всё в поэзии Н.Наместникова гораздо серьёзнее и глубже, чем могло бы показаться на первый взгляд. Стоит только поделиться с ним своей внутренней свободой, чтобы вдруг осознать: да ведь всё это мы и есть. Это всё о нас. Бабушки и старики с непростой судьбой, заблудшие дочери и непутёвые сыновья Отчизны. Они окружают нас, идут рядом бок о бок, глотая слёзы, сжимая скулы от боли и отчаяния; нетвёрдой походкой подносят нам, как хлеб-соль, наше светлое завтра. Творчество Н.Наместникова в этой символической фигуре играет роль условного рушника.

Поэт неслучайно исповедует в своих стихотворениях интерес и симпатию к маленькому человеку, нередко сирому, забитому, мечущемуся по жизни в поисках счастья, места под солнцем. Тема, разумеется, не нова. Но она блеск как хороша и своевременна для белорусской почвы. Эта проекция на себя, а заодно и на нас, земляков, современников, раскрывает глубоко запрятанный недюжинный духовный потенциал смиренного народа-работяги, по-христиански безропотно принимающего свою судьбу. А если кому-то не нравится, пенять на зеркало — не выход. Балансирующие между Бахом и Бахусом хмельные мужички Н.Наместникова сообщают нам такую энергию человеческого обаяния и цельности натур, которой днём с огнём не сыщешь у застеклённых херувимов с любой доски почёта.

«...Может, и вправду // я времени вырос не в пару…» Ныне понятие «патриотизм» всё чаще неоправданно политизируется, наделяется несвойственными значениями, подчиняется разномастным догмам. В своих стихах автор «Листопада» признаётся в любви к Родине и любит её так, как это делали всегда — сотни, тысячи лет назад. Хоть и не красавица. По Наместникову, эталон патриотизма — не только любовь, а ещё вера и надежда. Сквозь невзгоды и разочарования. Всё вместе получается — верность.

Здесь, как прежде, звучат три блатные аккорда окраины,

и слетает сизарь со своих невозможных высот…

Я люблю этот город — и речку с блестящей окалиной,

и район, куда ночью не каждый таксист повезёт…

У персонажей стихотворной галереи Н.Наместникова есть одна особенность. Несмотря на лирический ореол, они достаточно эпичны. О каждой ипостаси можно говорить и говорить. О каждой фигуре можно при желании написать нечто довольно крупное в прозе. Воля и замысел автора, а также законы лирики отвели некоторым образам незаслуженно мало места. Но на то она и лирика. В ней, впрочем, как и в жизни, у любого персонажа, даже самого значительного, короток век.

…Ей поплакать бы — так не плачется,

да и в лучшее, в общем, не верится.

Двадцать лет была шпалоукладчицей,

и уже ничего не изменится.

…………………………….

Под откосом сидит, чуть выпила.

Шелестят листвой ветры шалые.

А в шкафу висит платье с вырезом.

Ой вы, шпалы мои, шпалы-шпалочки…

Без маленького человека, его страданий, его обречённости, горькой, немилосердной доли невозможна жизнь великодержавная с гламуром и высокими показателями. По той простой причине, что за каждой цифрой в газетных сводках стоит скромный, незаметный труженик. Хорошо, если он устроен, доволен уделом своим. Хорошо, если у него всё сладилось в жизни. А если нет? Тема маленького человека является привычной и благодатной для этого поэта. Неудачники, жертвы обстоятельств, люди оступившиеся, как и их реальные прототипы, получают от него неотложную поэтическую, а значит, человеческую помощь. Помощь через участие и сострадание. Это им, своим бедолагам, аутсайдерам, юродивым он, возможно, единственный протягивает руку, «вступая в листопад». Книга разворачивает масштабную панораму жизни народа в лицах, в деталях. Они то портретно крупны, то мелькнут на секунду в одной строке, как мастера эпизодических ролей. Но всегда, объёмны и отчётливы, оставляют неизгладимый след в душе читателя. И можно не принимать некоторые изыски бытописательского импрессионизма Н.Наместникова, но то, что стиль его письма светлый, неоспоримо. 

Плывёт сентябрь к золотому устью.

От осени трезвеет голова.

Чем старше мы — тем горше наши чувства,

но взвешенней поступки и слова.

Не оттого ли синий холод неба,

в твоей беспечной растворясь крови,

не оставляет места в ней для гнева,

а только для надежды и любви…

Только обретая веру, мы находим своё счастье. Либо оно находит нас. К этой вере в самих себя сквозь невзгоды и разочарования, недоразумения и драмы призывает нас автор. И всё у персонажей стихотворений наладится, уверяет поэт. А главное, наладится у нас — реальных людей, их двойников и прототипов. И пусть размываются грани. Пусть вечернее платье шпалоукладчицы нескоро появится повод одеть. А девчонка, грезящая актёром Домогаровым, а отнюдь не «Спадчынай», скорее всего, повзрослев не только не станет учительницей белорусской литературы либо сотрудником краеведческого музея, но, увы, не станет и известной актрисой, и кинокритиком. Мы вместе с ними, этими ожившими портретами, разрушаем иллюзии, превозмогаем собственную несостоятельность, взрослеем душой. Человеческие образы из сборника не статичны. Кто пускается в воспоминания, кто в грёзы, кто во все тяжкие. В условиях антиутопии все активно постигают себя — и сам автор, приютивший их в своих текстах, и больно пнувшая их страна. Будущее есть у всех. Пути господни неисповедимы. Кроме разве что одного…

 

                                                                  3

 

Страница за страницей лютует над нашим краем осень. А вокруг простирается во всей красе неповторимый, чуть угловатый мир белорусской провинции. В творчестве Н.Наместникова это — особая, чрезвычайно ёмкая грань, давняя страсть поэта, как посла доброй воли, пилигрима из знакомой сказки. И читатель рядом с ним где-то «на неведомой версте» либо в привокзальной пивной постигает азы любви и веры в добро; сердечной мудрости и чистоты. Краеведческая страсть Н.Наместникова, поэта-паломника, поэта-скитальца воплощается в его творчестве зарисовками из бесчисленных походов, поездок по малым, сокровенным уголкам родной земли. Многие из этих уголков и не на каждой карте отыщешь. Здесь он славит родную природу, питает свои замыслы новыми лицами, картинами народного быта, запасается психологическими и социальными моделями; слушает, созерцает, внемлет. Здесь ещё острее чувство Родины, «чувство страны». Здесь личное становится ещё более открытым, и оттого крепче щемит в груди.

В разорённом войной местечке,

в обделённом людьми районе

жгут листву —

                             налетело столько! —

за неделю и не сгорит.

Где согласно забытой песне,

на лугу не пасутся кони,

бродит… Кто? —

                               Да не знаю толком,

но ему уже сорок три…

С карты Витебской области в лирику Н. Наместникова легко впорхнули местечки и веси Витебщины, целые топонимические букеты. Поставы и тихая Плиса, Россоны, Браслав, Богино, Видзы; речки Вята и Лучёса и, конечно, Двина… Малая, маргинальная Витебщина в этой книге не похожа на приглаженно-показную белорусскую провинцию с телеэкранов и передовиц. Николай рисует широкими мазками знатока, выходца оттуда: чугунки на покосившихся заборах, обелиски, старые фото на стенах таких же хат, где всегда стоит чарующий запах старины, той самой истории, о которой иные учёные мужи издают толстенные фолианты научных изысканий, на деле ничерта в этом не смысля. Неслучаен акцент на серости: «серые совы летели в поля за добычей // Серые мыши добычею быть не желали…» Поэт объявляет ей войну, хоть силы неравны. «Вспышка на небе, грома раскат. // Зонтики. Лица. // Это — провинция. Та же тоска, // что и в столице…»

Эстетика «Листопада исповедального» привычна и понятна. Но без замшелого  ретроградства и избитых штампов (хотя и само словосочетание «избитый штамп» — увы, штампа же наглядный пример).  Поэт из всех возможных «измов» отдаёт предпочтение двум — лиризму и мелодизму. Арсенал художественных средств не пускает на листопадную территорию книги Н.Наместникова никаких вычурных экспериментов со словом. «Искринка», «выцелует» — примеры словотворчества немногочисленны. Его новаторство— в верности традициям. Его язык понятен. Что само по себе редкость для философствующего лирика. Ритм стиха предельно упруг. Приметна, узнаваема и индивидуальная манера. Выражается она во многом. Во-первых, не всякий сочинитель достигает таких метафорических глубин, в сравнении с которыми предстаёт убогим лубочным фарсом всякая объективная реальность («старый трамвай пьёт воду из лужи» и прочими подобными метафорами изобилуют тексты сборника). Во-вторых, страсть к стилизации склоняет поэта к широкому использованию, старославянизмов, урбанистического фольклора, фразеологизмов, идиом («как Тузик тряпку»; «не по Сеньке шапка» и т.п.) Адаптируя всё это в микрокосме своих текстов, Николай, как мастер гротеска и заправский авантюрист, сооружает коллизии. Их невообразимость эпатирует и восхищает. Так, мощное «Ужо тебе!» из «Медного всадника» адресовано не кому-нибудь, а юному Ромео. Или: «Ну что мне до того, кто порубал Патрокла — // сосед по этажу или старик Гомер?» А ведь вправду, что всем нам до того?..

И тут внимание! Вдруг звучащая почти на грани фола лирика наполняется притчево-молитвенными мотивами. Но, тем не менее, свежего, современного звучания не утрачивает.  «Уста мои отверзи»; «как полуночный тать»; «Еси… и даждь… и днесь…»; «Ни Петра, ни Иоанна, // ни Иуды, ни Фомы…»; «Избави нас, Господь, от маеты…»; «Лазарь, воскресни…»; «Скажите, как Авраам родил Исаака?»; «Скажи мне, Каин, где брат твой, Авель?». В окружении вечных образов для полноты восприятия читателю-гурману ничего не остаётся, как  внимать, заглядывая в справочники, лихорадочно листая Библию от одного Завета к другому. Но далеко ходить не нужно. Многое проясняется, когда включаешь телевизор (особенно криминальную хронику). Поэзия Н. Наместникова работает, как механизм перерождения, как школа просвещения аудитории. Такой импровизированный мобильный иезуитский коллегиум. Нередко попадаются кивки и реверансы в сторону мифов, наследия иных эпох и цивилизаций; цитаты, намёки. Поэт, являясь прекрасным знатоком античной и средневековой культуры, мифологии, библейских мотивов, во всю педалирует этот материал в своих произведениях, предлагая приобщиться всем желающим. Пособие по самообразованию, источник духовного обогащения в помощь эрудитам. Всё на благо читателя, которым он дорожит, в которого он верит, которому открывается. Мелькают Имена, одной левой приподнимаются культурные пласты: «Купала и Блок, // Баратынский, Асеев и Тютчев…».  «Но только не Коэльо» — это и парад авторитетов, личных пристрастий Н. Наместникова и его эстетический манифест. Разумеется, неслучайны отсылки к Карамзину, Пушкину, Салтыкову-Щедрину, Гёте, Соловьёву, Тарковскому. Так автор «Листопада» сверяет с читателем свои взгляды на искусство, деликатно проверяет на прочность систему ценностей своих современников; любопытствует, что до сих пор в почёте у продвинутых земляков.

Как истинный филолог Н. Наместников без труда подчиняет своим замыслам богатейший грамматический потенциал литературного языка. Вольности автора то и дело видны в оригинальных решениях синтаксиса. Его тире живописно разлетаются по осенним страницам, как косяки журавлей; запятые и многоточия чёрными снежинками пепла осенних костров порхают в свинцовом небе предзимья. Благодаря тонкому, выверенному словесному чутью поэт легко ориентируется на любых лексических полях. Даже когда оказывается на стилистическом перепутье, в его произведениях всё чин по чину. Глас души народной, пресловутый «vox populi» передаётся полным просторечий разговорным стилем. Философия низвергается с риторических высот уже на языке строгом, камерном, но не лишённом витийства художественной лексики: «в мерцающей полуде»; «бились вусмерть»; «асфальта сырой антрацит»;  «сыплет сентябрь алтыны медные»; «непорочная невеста бога ялового»; «разбитного полукриминала»; «какой-нибудь сумрачный Яхве» и т.д. Ни дать ни взять искусно состряпанное, эффектно сервированное блюдо из книги здоровой духовной пищи. Хотя и местами изрядно горчит.

При всей своей видимой простоте данная поэзия обладает просто роскошной звукописью. «Глотка прогорклого»; «расхристанный свист»; «лишь осина, как женщина, вдруг учащённо задышит»; «кануны канули» и т.д. А вот вам и внутренняя рифма (рифма внутри строки): «Искали спасенья в пустыне осенней //… ». Или взять, к примеру, это: «Жёлтый клён. Журавлиный клин…» Так и слышится отчётливо в этих «клё-кли» звонкий журавлиный клёкот. Аналогичных примеров в сборнике множество. Этим приёмом по силам овладеть только маститому художнику. Кстати! Это как художник-живописец нечаянно расплескал краски, и на холсте появляется готовый сюжет. Умение разглядеть в кляксе нечто большее сходно с умением поэта извлекать из созвучий сюжетно-композиционную значимость. Умение подчинить интуицию сознанию, рационально использовать спонтанность— также признак высокого класса. Даже конструкция «Ли-сто-пад ис-по-ве-даль-ный» из заглавия сборника несёт в себе настолько яркую, насыщенную эвфоническую фактуру, динамику, «энергоёмкость звучания», что уже сама по себе — наполовину маленькое стихотворение, наполовину музыкальный такт.

 

                                                                 4

 

По царству осенней лирики Н. Наместникова сопровождает, что Вергилий по Преисподней, его верный спутник — хороший вкус. Стихи преимущественно миниатюрны по объёму и легковесны, лапидарны по содержанию. Ирония и психологизм в них тщательно сбалансированы. Лирика витебского поэта изящна в своей простоте и оттого благостно воспринимается самой взыскательной аудиторией. А что до сквозящей в ней угрюмости, так в старину был такой обряд: чтобы одолеть демонов их называли вслух по именам. Нечто подобное с гримасами нашего бытия проделывает лирический экзорцист Наместников. Но его борьба со злом христианская — исключительно через любовь. Говорят, что талант поэта проверяется в раскрытии трёх главных тем: темы родины, темы матери и темы любви. Невозможно представить поэзию и искусство в целом без темы любви в узком смысле. …Несёт романтические образы в осенний эфир слово поэта. А жизнь то увлечёт мечты в заоблачные выси, то шмякнет беспардонно оземь, прямо в кучу облетевшей листвы. И так, видимо, тому и быть.  Пока осень. Пока листопад. Пока надежда.

Хотелось не огня, но чуточку тепла —

пока костёр ещё разбрасывает искры.

Мы словно два пера из белого крыла —

того, что на ветрах никак не хочет выстыть.

Понятно, что для поэта, манера которого равно пригодна и для молитвы, и для признания в любви, рассказ о последней — и то, и другое. Исповедь на высшем пределе откровения. Комментировать это трудно. Попробую прислушаться да повнимательнее вглядеться в зыбкие хляби эфира. Сквозь лабиринты событий на фоне пёстрой массовки проступают едва уловимые черты. Слышны отголоски речей. Тиканье часов подчиняет ход жизни своим законам. Ножницы стрелок, кромсая ленточку дней, как неисправный компас, без устали указывают направление. Опадающая за окном листва для всех, кто остался за бортом, не смог отстоять у судьбы собственного счастья, сооружает ковчег.

С ночного неба опустись ко мне,

как жёлтый лист с осенней ветки мокрой,

не отражаясь в запотевших стёклах,

хотя бы тенью —

                     лёгкой и бесплотной —

с ночного неба опустись ко мне.

Тихая круговерть листопада своей кленовой влажной желтизной окутывает душу. Терпким ароматом осени сдобрены впечатления от едва наметившихся щедрот судьбы. Надкусан один спелый плод из даров осени — романтический идеал. Сладок и ядовит он, ибо для поэта сегодня из разряда запретных. Едва ли мы с вами, читатели, можем что-то исправить. «Хотя бы тенью…» Тень печали, призрак разлуки в природе решили всё за нас. До чего же жестока эта роковая дама Осень! Компромиссы у неё не в почёте. Мотив мимолётного счастья неумолимо сменяется «стабильным» мотивом одиночества.

Осенние стихи — преддверие зимней прозы.

Осенние дожди — предвестники снегов.

Заплакано лицо.

                            Кто выцелует слёзы,

чтоб приутихла боль —

                                         хотя б до холодов?..

...Можно сколько угодно сокрушаться по поводу недостатков свойственного лирике идеалистического мировоззрения в наш прагматичный век. Многих раздражают её инфантильность, неактуальность. Дескать, к чему сантименты, когда на дворе инфляция, энергетический кризис и т.п. А где же тогда черпать энергию для духовного потенциала народа, кризисам и шальным ветрам противостоящего? На каких примерах воспитывать смену? Ответ, думаю, прост. На таких, близких и понятных, как творчество наших земляков. Когда в наших городах и весях живут такие авторы, создают правдивую лирическую летопись современности, будущее у нации есть. Надо только не травмировать им наиболее уязвимые места, которые душа и сердце. Нельзя засорять и забрасывать родные криницы духовности. Кротко, и всё же достаточно внятно прозвучала в «Листопаде исповедальном» тема поэта, творца. Характерно, что у Николая ей сопутствует не гражданская лирика, а философский мотив исхода, духовного перерождения: «И что теперь с того? Дыши. Пиши. Живи. // Вяжи, как узелки, денёчки золотые… // Потом возьми весло и тихо уплыви // туда, где спит дитя задумчивой Марии». Для поэта Н. Наместникова листопад — этап  переломный, знаковый момент, веха. Не время созерцать в праздности. Не время почивать на несуществующих лаврах. Продолжается борьба, продолжается эволюция творчества, поиск; множатся открытия и победы. Читателю объявлено: «Ранняя лирика кончилась. // Поздняя впереди».  Да будет так. Видно, настоящему поэту нельзя, как бы этого порой не хотелось, отделить свою судьбу от судеб своих лирических героев, от судьбы Отчизны.

И ты себе растёшь. Неспешно. Помаленьку.

Всё давишь из себя то дурня, то раба.

За шагом — шаг, потом ступенька за ступенькой…

…А завтра будет дождь. И утро. И судьба.

Как хорошо, что сборник «Листопад исповедальный», этот посланец двинско-днепровской культуры здесь и сейчас в нашем городе, у меня в руках. Уж в который раз творчество Н. Наместникова оказалось к месту. И целые вереницы раздумий набегают, когда отбросив плед, закрываешь книжку из Витебска и бросаешь взгляд в гродненское осеннее окно. Так и не заметил, как за ним «засентябрило»… На какие бы думы не наталкивал листопад, перед исповедью у людей принято просить прощения. Этот момент покаяния также не упущен в прочитанном сборнике.

Мама, мама, как я не заметил

на дорогах своих бесконечных,

что уже стали взрослыми — дети,

что уже стали редкими — встречи…

Я благодарен автору за эту встречу под шелест не то бумажных страниц, не то пожухлой листвы. В стремлении продлить волшебное послевкусие, что остаётся от прикосновения к прекрасным, крепким стихам, невольно даёшь ход назревающим умозаключениям. Наша форсированная тяга к величию, к пафосу вызывает улыбку. Вот мы говорим: «народ», «поэзия», «искусство»… А человек живёт этим без всякого пафоса. Живёт в стороне от мишуры и фанфар. Просто и с достоинством. Не «подался в заграницы». Не раболепствует, не отчаивается. Ухаживает за мамой. И рождает шедевры.

Да, по идее искусство призвано подчиняться массам; увязывать, крепить для роста корни нации, сплетая вместе историю, культуру, геополитику. По мнению радикально настроенной части аудитории, именно язык наделён опцией индекса национальной принадлежности. Да, онтология русской литературной традиции влияет на творческое сознание многих белорусов. Происходит это не только под влиянием предшествующей Советской эпохи. Своеобразная культурно-историческая инерция? Экспансия? А может быть, историческая память? Но сегодня за окном другая страна. Родина… И можно сколь угодно ворошить историю, приводить спорные аргументы. С прицелом на диалектику, инакомыслие и прочие атрибуты эпохи демократических преобразований. Трезвый взгляд на вещи обязательно возобладает. Доподлинно ясно одно: русскоязычной поэзии в Беларуси быть! Она прописалась на Родине не сегодня и не вчера и пока ещё удерживает свои позиции. Все попытки породить сомнения в этом тщетны. А всё изложенное выше — тому подтверждение. 

Но есть ещё один аспект, о котором нельзя не упомянуть в рассказе о поэзии Н.Наместникова. Дело в том, что она, русскоязычная, существенно отличается от поэзии русской. И дело даже не в языке, его оригинальной модели. А в сознании автора, нацеленности на наши ритм и стиль жизни, наши типичные повадки и манеры, сугубо наш, местный материал. Н. Наместникову удалось достичь очень важного в своём творчестве — самобытности, исконно национального звучания, которое ни с чем не спутаешь, пиши он хоть на китайском. После детального анализа выясняется, что его лирический герой живёт, чувствует, мыслит так, как на это способен только белорус. Слово художника звучит и ведёт себя по-особенному. Мерцающим светилом оно заглядывает к вам в душу в поисках отражения, не претендуя на большее. Как будто мимоходом, буднично, без затей. Взгляд на наш мир сквозь призму «Листопада исповедального», как после долгой разлуки взгляд одинокой матери в глаза беспутного сына… Нет ни обиды, ни укора, ни назидания. Но от этого взгляда хочется упасть на колени.

Если угодно, то это искусство невозможно сравнить с искусством восточных соседей так же, как оренбургские платки не заменят слуцких поясов. Оно орнаментально. Что я имею в виду? Лишь для непосвящённых орнамент — не более чем просто композиция из причудливых узоров. А фольклористы, историографы, этнографы умеют читать в орнаментах закодированную информацию. Эту черту своего языкового сознания витебский поэт сделал вполне функциональной, читабельной. Социально ориентированная манера письма Н.Наместникова населяет его тексты очень и очень показательным контингентом. Данный контингент слагают образы, которым мы, земляки, обязаны нашей богатейшей историей, нашим народным колоритом. Все эти «пани, панове», «Панночка»; этот звательный падеж: «Хароне», «друже»; этот «посполитый люд»; «шляхетские забавы», знаковый образ «белого крыла», всё это воссоздаёт реликтовый дух аутентичной белорусской культуры. Сегодня к этому можно относиться по-разному. Можно искать белые пятна истории; чёрные, трагические страницы. А можно гордиться своей уникальностью, она же национальная годность. В стихах, собранных в «Листопад исповедальный», есть предпосылки для обоих подходов. Пишущий на русском у нас извлекает из своего положения свой потенциал возможностей, одна из которых — уникальная философия языка. То есть примерно идентичный с восточными соседями набор языковых средств, но несколько иная манера ими распоряжаться. Орнаментальное искусство (ткача, гончара, поэта) — украшает (от латинского «ornare» - украшать) ментальность народа, которому оно принадлежит. Это его визитная карточка.

Имея свой узнаваемый голос, в языке живёт история. Пока мы слышим её при посредничестве поэта, диалог эпох и культур, диалог поколений формирует у нас под ногами устойчивую, а главное, плодородную почву, имя которой «национальный менталитет». К вершинам цивилизации через истоки народной культуры. Как показывает знакомство с поэзией витеблянина, не только, и не столько национально-языковой фактор определяет нашу белорусскость. А скажем, способность интерпретировать, понимать (помнить) например, слово «посполитый»… Есть в заглавиях сборника и «Родники», и стихотворение «Криница». Исходя из своей стратегии, поэт-белорус для раскрытия темы использует вариативность, синонимы - уловки для идейного манёвра. Изначально держа в уме белорусское слово «крынiца». Так русский язык в поэзии белоруса наделяется функцией культурного кода (орнамента). Являясь с одной стороны, архетипом в силу своей непохожести на соседский аналог, а с другой — универсальным средством межэтнической, наднациональной коммуникации славянских культур и народов. Но есть и третья особенность. На каком бы языке не творил белорусский поэт, это язык его исторической памяти. В Беларуси эта память всегда будет крепка, как нигде больше. Потому что нигде больше за неё так дорого не заплачено. В условиях нашей традиции слова, которое собственно никогда не расходилось с делом, любой язык начинает расцветать и приобретает всё новые характеристики и ценные качества. Разночтения и различия в реализации русского литературного языка в России и Беларуси по праву заслуживают статуса общечеловеческих ценностей.

За сим, сражаясь с пороком многословия, благодарю автора за своевременное напоминание о том, что уже выбраны пути, распределены роли: поэт должен писать стихи, читатель — их читать. (Слава Богу, книги ещё никто не отменял.) Не зазнаваясь, не прыгая выше головы и не идя по оным, хочется пройти оставшийся отрезок дистанции по-людски. Сообща. Это и есть вдохновение. Поток его не иссякнет, пока вершится этот магический ритуал. Трогательная и такая родственно-близкая лирика из книги Николая Наместникова «Листопад исповедальный» стремится кротким воздушным поцелуем от застенчивой панночки с лугов Придвинья к гордому молодому шляхтичу на крутой берег Немана. «…Дай руку. Мы вступаем в листопад. // Как в исповедь…» — не покидает меня голос поэта. После исповеди обычно следует причастие. Что ожидает за листопадом? Гадать не стану. Тем более что, «увяданья золотом охваченный», готов ко всему. Вот моя рука.

 

Гродно — Витебск,  2013 

Опубликовано в журнале «НЁМАН», №11-2013