Дмитрий Радиончик

 

«БЕЛЫЕ МОСТЫ»

ВАЛЕРИЯ ГРИШКОВЦА —

КАКИЕ БЕРЕГА ОНИ СОЕДИНЯЮТ?

 

Валерий Гришковец — в литературном мире Беларуси лицо известное. Его творчество впервые привлекло меня на Республиканском фестивале русской поэзии (тогда он назывался так) в Бресте, в 2007 году. Из прозвучавшего на форуме, наряду с поэзией Анатолия Аврутина, Валентины Поликаниной, Николая Наместникова его стихи произвели на меня очень сильное впечатление. Скорее всего, дело было не только в стихах. Этот человек довольно мужественной, где-то даже суровой наружности привлёк внимание своей энергетикой, а также ярким эпическим шлейфом, который ощущался, почти просматривался за ним. В его облике гармонично соединились неподдельная простота и человеческое обаяние с горделивым достоинством художника, шарм интеллигента, харизма поэта-декламатора с отчётливо ощутимой внутренней драмой неприкаянного пилигрима. Видимо, с тех пор как-то незаметно для себя я стал не то чтобы следить — по возможности интересовался упоминаниями о нём, не проходил мимо его выступлений в печати. А когда мы столкнулись в Минске, в Доме литератора, и Валерий Фёдорович подписал мне свою третью книгу «Белые мосты», стало ясно, что не написать о его творчестве я просто не имею права.

 

Часть 1.

Свет зажгу, оставлю дверь открытой...

 

Так случилось, что белорусского писателя родом из Пинска Валерия Гришковца  очень многое связывает с Россией. По крайней мере, в его книге «Белые мосты» доказательств тому находится немало. Недаром жизненный и творческий путь героя моего рассказа причудливо извивается на необъятных просторах былой Советской Родины. Автобиографические свидетельства скитаний по некогда единой стране предлагаются читателю в книге. Драматизма прибавляет исторический контекст — пришедший следом за «перестройкой» слом устоев, варварское разрушение привычного уклада жизни, политические и экономические катаклизмы, что отметились незаживающими ранами в сердцах многих из нас. Валерий Гришковец и его лирический герой из тех, кто обладают повышенной чувствительностью даже к самым незначительным переменам. А тут такое... Страна и человек на изломе. А вокруг — пьянящая, гулкая пустота. «Ни семьи, ни дома, ни друзей... // Выпил бы — не станет веселей. // Сам себе судья и прокурор, // Выношу суровый приговор...».  «Белые мосты»... Поэтичное название книги, несомненно, скрывает в себе множество концептуальных слоёв. Попытаемся же вместе прозондировать хотя бы некоторые из них. 

 

Где она, река молочная?

Хоть бы кружку, хоть глоток...

Боль-кручина полуночная,

Не спросясь легла у ног.

 

Композиция книги В.Гришковца «Белые мосты» (КУП «Пинская региональная типография», 2004) подразделяет её содержание на три раздела: «Время терновника» (стихи), «Бюро находок» (непридуманные рассказы) и «Что под сердцем ношу» (эссе, статьи, заметки). Хочу посвятить свой рассказ поэтической части книги. Однако начинается всё с предисловия или, как пожелал сформулировать сам Валерий Фёдорович — «вместо предисловия» «Слёзы вымысла — эхо судьбы?..» По всем признакам (объёму, звучанию и прочим) этот заменитель предисловия есть не что иное, как эссе. И довольно крепкое. С ярким эмоциональным накалом лирической увертюры, с ритмом биения сердца целого поколения на фоне панорамы, открытой слегка небрежным поворотом головы. Щедрый искренний посыл в наше с вами рациональное, высокотехнологичное информационное сегодня оттуда — из неприхотливой эпохи мечтателей, пропахшей древесной пылью, потом, вином и табаком, когда всё начиналось; из эпохи, имя которой Юность.

 

Рассказ о поэзии Валерия Гришковца мне бы хотелось начать с двух замечаний. Первое: сейчас мало кто так пишет. И второе: здесь мало кто так пишет. Уникальность, неповторимость творческого почерка? Думаю, просто школа. Высшие литературные курсы в Москве методично настроили на свой особый лад норовистый голос души поэта, созвучный прощальным ноткам. Что же в своих проникновенных строках и между ними провожает поэт, с чем расстаётся, к чему припадает израненным сердцем? На фоне полного эмоциональных потрясений мучительного взросления лирического героя, мы слышим сбивчивое дыхание растворённой в бытописательных полутонах юности, бурного взросления человека-мира. В этом промозглом царстве химер, призрачном конгломерате из хулиганских подворотен, мелькающих вокзалов и полустанков явственно ощущается тревожный ритм ушедшей эпохи. Как и не бывало этой вереницы десятилетий между нами.

 

Слово поэта-самородка из белорусского Полесья получило огранку в столице России... Эпохи уходят, сменяя друг друга. Мелькают периоды. Ветры времени то резким порывом переворачивают страницы жизни, то норовят, не церемонясь, сорвать их вовсе, что календарные листки. Но услышанный однажды, голос поэта всегда с нами. Трогая до слёз, будоража чуткие сердца, он продолжает звучать со страниц подлунными вздохами первых любовей, магнитофонной хрипотцой Владимира Семёновича, треском поленьев в камельке, стуком вагонных колёс, стуком в полуночное хуторское окно, отчаянным хлопком двери на прощанье... К неравнодушию, несогласию и вечному поиску новых путей восходят авторские строки, как полные боли ожоги и обиды на судьбу, горькие, искренние гимны ей же, плутовке-судьбе.  Но не ропщет на неё лирический герой Валерия Гришковца. А борясь и глотая горечь познания, стремится выжить, укротить безжалостную свистопляску в собственной душе и протянуть руку потомкам — нам, нынешним, откуда-то почти из небытия, из первой половины уже чуть подзабытых лихих девяностых. И чем больше силится превозмочь напасти человек на изломе эпох, тем меньше шансов уцелеть его вере в себя. Говоря лаконично, это поэзия вечного ухода.

 

Под шум листопада, под всхлипы дождя,

Очнусь и опомнюсь — живу уходя.

И вечно на кромке, у самых дверей —

Я тот, с кем на свете всего тяжелей.

Побитый, отпетый, пропитый до тла!..

Спасибо, Отчизна, хоть ты берегла.

 

Тема Родины (Отчизны) стала своего рода отдушиной в бесприютном поэтическом мире книги В.Гришковца. Где быт не налажен, где счастье призрачно и сиюминутно, где чувства всегда обращены к сердцу своей тыльной стороной. Скажете: не ново? Но в конечном итоге у читателя не возникает пресыщения, скепсиса, недоверия. Силясь досмотреть до конца этот лоскутный калейдоскопический трагифарс, неравнодушный читатель отыскивает уже в себе узнаваемые черты и начинает проявлять участие к судьбе лирического героя. На смену заинтересованности лирическим сюжетом приходит сострадание всем причастным к нему. Антураж изящной вышколенной недосказанности сменяет зов на помощь. И стирается объектно-субъектная грань. И становится понятно, что все мы едины в своей фатально-непреодолимой слепоте и слабости душевной, в своих поисках выхода к свету, что частенько оборачиваются тупиком.

 

Свет зажгу, оставлю дверь открытой:

Сколько их, пропащих, на земле?..

Я и сам пришёл испитый, битый,

С думой о прощеньи, о тепле.

 

Лирический герой, тождественный автору, идёт по жизни как представитель целого поколения, делая остановки там же, где и миллионы его собратьев. Риторический вектор языка данной поэзии таков, что когда поэт говорит «ты», уже непонятно есть ли это обращение к самому себе, либо к читателю. Но согласно законам лирики, можно сделать вывод, что соблюдая оные, голос поэта всё же направляется вовнутрь собственного «я». А невольно нарушая эти законы, убеждённый в том, что говорит лишь с собой, поэт говорит с поколением. Тем и отличая лирику, скажем, от публицистики, тем исповедь пилигрима отличая от путевых заметок.  

 

Ни рубля в кармане! Боже правый,

Не оставь бродягу на углу...

Жил по сердцу, но без общих правил —

Ни хвалу не принял, ни хулу.

 

Человек и время. Уже при первичном знакомстве с поэтическим содержанием книги «Белые мосты» понимаешь, что в данной формуле не так просто отыскать гармонию. Атмосфера недовольства собой и миром выписывается своеобразно, как сказано выше, в виде лоскутного полотна, пунктирно, фрагментарно. Лирический сюжет получает реализацию в языке сплошь на недомолвках, порывах, за счёт эффектных фигуральных обобщений, эвфемизмов, мифологем. Но при этом, что удивительно, восприятие не страдает. Наоборот. При всём недостатке прозрачности лирическая канва обрастает отчётливыми деталями быта; поэтическое слово выступает строительным материалом некой конструкции, призванной отобразить действительность с максимальной достоверностью и натурализмом. Эмоции, рефлексии, иносказания — штрихи к портрету, что ещё недавно больше походил на натюрморт.

 

Безбожный век! Жестокий, беспощадный,

Обмолвок, недомолвок круговерть.

В почёте лесть, где с донца — мат площадный,

А с правдой приходила только смерть.

 

Языковые средства, питающие поэзию из книги В.Гришковца «Белые мосты», играют роль и материи, и структурных элементов этого лоскутного полотна, этой вербально-экзистенциальной архитектуры. Они рождают всё необходимое не только для восприятия, для диалога с читательской аудиторией — создают то, что принято называть авторским стилем. Однако, как показалось мне на первый взгляд, таков стиль у целого эстетического течения, так называемой «московской школы», под влиянием которой выпало рождаться этим стихам. Связь традиций, связь формальных канонов, действенная и плодотворная. Индивидуальным у поэта стал набор стандартных художественных средств. А целью стали души людские. Достучаться до них поэту сегодня непросто. Какие же берега соединяют «Белые мосты» Валерия Гришковца? 

 

«Разменяли державу-Отчизну...» Устремления души поэта, путника-идеалиста можно проследить по импровизированной языковой карте. Я бы назвал это духовной географией. Векторы этих устремлений ещё долго болью будут отзываться на трагический исход, на крах единой советской Отчизны с сопутствующим ему крушением некогда нерушимых идеалов:

 

Был вокзал и базар. И при этом — зарплата.

Отлетели года, прошуршав, как рубли.

Эта свалка труда, этот праздник разврата —

На помойке лежат серп и молот мои.

 

Посему инерция авторского несогласия, даже бунта против исторической несправедливости предполагает определённые элементы борьбы, борьбы идейной, гражданской, литературной. Что собственно и запечатлел язык книги на уровне лексических полей, а также их неотвратимый коллапс. Поля, пути-дороги, искания, разрозненные куски былого монолита. Берега, что навсегда скрылись во мгле. Возможно, их соединяют «Белые мосты» Валерия Гришковца? Мастодонты и пепелища, подёрнутые белым крылом памяти.

 

По частоте употребления в книге лидируют с большим отрывом так называемые русизмы, то есть аутентичные единицы лексики, этнически, исторически присущие исконно русской языковой культуре: «гой ты дурь», «околоточная», «голова садовая», «коробейники», «мостовые», «охолонь» (глагол в форме повелительного наклонения), «коль», «неужель», «рядно», «гулёна», «эка невидаль», «избы», «ездовой», «на салазках», «молодица», «вздорные», «не смежит век», «сума», «в колготне», «надурняк», «порты» (в значении «элемент гардероба»), «знать» (модальное слово), «забубенным», «подмогни», «кочет», «неровен час», «бывал таков», «поди ты», «незнамых», «знамо», «мочи нету», «извёлся», «не чаял», «спьяну», «лог», «и ну креститься», «потеха», «у голубы», «горше», «эко разгулялся», «вёрст», «рядили», «боль-кручина», «кровушку», «шиш», «не с руки», «ни зги», «лихо» (сущ.), «лихого», «гуд», «не избыл», «баял», «отворяй», «почивай», «схорони», «эх-ма», «мать честна́я», «впрямь», «колобродит», «вековать», «калачи». Так язык (помимо прочих) выполняет свою социально-историческую или геополитическую миссию культурного кода, в соответствии с которой определяются характер, контуры, условия бытования той или иной общественной формации. Согласитесь: пользуясь русским языком по-своему, мы у себя в Беларуси сегодня никогда не говорим: «кочет», «отворяй», «горше» либо «мостовая». А вместо этого: «петух», «открывай», «хуже», «улица» и никак иначе. Подобное влияние классического извода русского языка на умы простирается и на стилистику с синтаксисом. Скажем, несоизмеримо большего предпочтения удостаивается Валерием Фёдоровичем соединительный союз «да» при бесспорно привычном выборе наших соотечественников в пользу союза «и». Проявился интересный и красноречивый факт: языковое сознание активно. Оно существует и функционирует параллельно с национальным.

 

Разумеется, в стихах Валерия Гришковца, выходца из города Пинска, столицы Белорусского Полесья, присутствуют белорусизмы, слова и словоформы из белорусского языка, получившие прописку в поэзии, созданной на роскошном русском, и, надо сказать, довольно гармонично его дополнившие: «батька», «хата», «о сынах», «бульбой», «згоды», «ро́дные», «жнивень», «снежень», «бураковым», «завируха», «жбан», «торба», «жёнка», «шлях». Поэт даже приводит сноски с переводом на русский язык некоторых белорусских слов (почему-то не всех). И это вызывает некоторое замешательство. Как будто подразумевается некий экспортный вариант словесности; поэзия, рассчитанная не просто на русскоязычную, но именно на русскую аудиторию читателей, не имеющих представления о том, что «бураковый» означает «свекольный»... На всякий случай напомню: книга издана в Пинске. Зато сколько это привнесло сарказма в восприятие сборника! Чего, по-видимому, поэт и добивается. Перечень языковых мостов был бы неполным без упоминания использованных в книге Валерия Гришковца полонизмов, что лишило бы данное исследование исторической логики и, более того, поставило бы его вне закона. Следов польской языковой культуры в произведениях белорусского поэта, окончившего литературные курсы в Москве, удалось обнаружить немного: лишь слово «пани» и существительное в форме звательного падежа «свете (мой)». Понятно, что мостом пусть и образно это трудно назвать. Так, хлипенькая кладочка, не более.

 

Старославянский (церковнославянский) след хоть и в незначительном объёме также наличествует в лексике стихов Валерия Гришковца из книги «Белые мосты»: «тать», «перстом», «господен лик», «cклонил главу», «мя грешного», «седмица». ...Как правило, мосты сооружают для передвижения по ним в оба конца. Это однозначно. Но приведённый мною анализ лексического пространства данной поэзии в виде долевого сопоставления социально-психологической логистики литературы позволяет в этом усомниться. Стало неожиданным откровением — что в изданной в Беларуси книге белорусского поэта белорусские слова в сносках заботливо переводятся автором на русский язык. Зато пояснения некоторых русских слов, непонятных современным белорусам, отсутствуют. За ненадобностью?

 

На уровне лексики, её исторических и геополитических особенностей «Белые мосты» Валерия Гришковца соединяют целые эпохи в истории, культурные связи, народные традиции, судьбы людей. Поэт делает это по только ему известному, субъективному принципу (рецепту). Что же, как говорится, помогай ему, Бог. Обозначился целый ряд тенденций, самая главная из которых — реализация одного языка в искусстве разных народов — процесс созидательный и неоднозначный в смысле наведения и укрепления контактов, налаживания диалога, что имеет чрезвычайно серьёзное значение во все времена. Нам, участникам этого процесса, присоединяясь, только остаётся наблюдать, как на результат усилий литератора, собирателя традиций, накладывает отпечаток объективная реальность.

 

Скитания, блуждания, исходы... Язык поэзии из книги Валерия Гришковца «Белые мосты» несёт на себе отпечаток какой-то неприкаянности, смысловой неоднозначности, внутреннего драматизма. Проверка читателя на духовно-эмоциональную состоятельность. Это как проходишь проверку на полиграфе. У себя самого. У нас ведь любить родину, оставаясь человеком счастливым, в жизни устроенным, всегда было как-то неубедительно. Не цепляет, не трогает поклонников поэзии из социума образца начала 21-го века сермяжное чувств извержение. Ещё со времён классиков умиляют старания по возведению этого колосса образа вечного пилигрима. Благо старания эти не идут прахом. В итоге создаётся нечто, придающее поэзии Валерия Гришковца новые смысловые, эстетические и культурологические резоны.

 

Не пишу и мне уже не пишут.

И душа — как обгоревший храм.

Но ворвался, будто гром под крышу,

В сердце стиль железный телеграмм:

 

«Извини проездом поезд время»...

Боже мой, да кто же это, кто?

Вера... Вера? На шабаш безверья?!

Дверь на ключ. И на запор окно.

 

Как профессионал, как опытный старатель на ниве общественной и культурной жизни Валерий Гришковец хорошо понимает важность пробуждения интереса человека к человеку — без ретуши напускной вальяжной патетики, без приторно-ядовитой фальши стандартного мышления. Только тот, у кого ещё свежо ощущение подзатыльника, который эпоха, уходя, отвесила некогда посмевшему отобразить её бумагомарателю, тот обречён нести на себе тягчайший груз чувственности, нерастраченной в вереницах юношеских подлунных бдений. Там споткнувшись, набедокурив здесь, блаженно и праведно неся свой сучковатый крест, подоспело поколение поборников и ревнителей духовных ценностей, не профуканных «до тла» в шалманно-куртуазной альтернативной реальности. «А где были вы со своим пламенным сердцем патриота, когда крушили идеалы, раздирали в кровавые клочья великую страну?!» Шелест страниц мне ответом... Лирика со всеми вытекающими. Бремя несбывшихся надежд. Парад-алле накопленных разочарований.

 

Вместо панегириков и славословий, поэт страница за страницей приводит смелые доводы в пользу аксиомы сиюминутности человеческого счастья, когда замкнутый круг бытия в нём, в этом окрылённом состоянии возможен лишь при острейшем дефиците его осознания.

 

Счастлив будешь с женой молодою,

Знаменит станешь, даже богат,

Но чужим вдруг окажется брат,

Да и сын не поладит с тобою...

 

Или:

 

Слава Богу, сбылось, что пророчили,

От вина до фатальной вины:

Не дождёшься улыбки от дочери,

Что ж тогда ожидать от жены?..

 

Всегда, при любом, даже при самом выгодном раскладе есть какое-то «но», которое ставит жирный крест на всём. Великий деспот Фатум удерживает своей волей жёсткий лимит счастья для всех персонажей этих невесёлых житейских историй. Литературный контекст у поэзии Валерия Гришковца вырисовывается в созвучии с ранней прозой Людмилы Петрушевской, где все участники образной системы как правило либо серьёзно больны, либо хронически и глубоко несчастны.

 

А вот эти слова: «в зеленя слетясь, грачи галдят» (у С.Есенина: «В зеленях твоих стозвонных») возводят прочитанное в разряд наивеличайших продолжений традиции обстоятельного разговора с миром. Этот разговор всё чаще напоминает протяжную застольную песню. Помимо есенинской певческой традиции, исследуемая поэзия тяготеет к сказовым и частушечным стилизациям, из которых соткана огромная часть русской поэтической школы. Чем не мост? Из варяг в греки? Из небытия в вечность...

 

Как человек верующий, поэт в собственной лирике отводит сакральную роль некоторым ключевым, неприкосновенным образам. Как образа́м. Главный — образ матери, неприкосновенный, приоритетный, священный. Всего лишь пара слов, изречённых поэтом в его сторону, по эмоциональному накалу способны затмить тысячи безадресных признаний в любви. Всего несколько штрихов рождают перед глазами лубочную картинку заснеженной хаты с дымком из трубы. Отодвинется в сторону занавеска, а из оконного проёма с резным наличником уже устремляется материнский взгляд, заботливый и тёплый луч надежды, твоя последняя в этой жизни соломинка.

 

Стоишь — светла вся — у окошка,

А за окошком — снег и смех.

И отступает хворь и смерть,

И в чугунке кипит картошка.

 

А на столе — вино. И скатерть

Хрустит на сене молодом...

И тесно будет за столом,

Но места всем, как прежде хватит.

 

(«Рождество у мамы»)

 

Очень много внимания уделяет Валерий Гришковец вечной теме любви. Вечный образ любви по праву занимает своё достойное, видное место прямо на парадном фасаде галереи, созданной поэтом. Незаменимый в литературном хозяйстве образ любви и производный мотив выполняют функцию двигателя лирического сюжета. Брошенный без хозяйской опеки, отмеченный печатью драматизма образ любви впоследствии также начинает лить воду на мельницу читательского сострадания, играть на нашей стреноженной чувственности:

 

В чистом поле — скорый поезд.

Вдоль дороги — вороньё.

Не смотри за штору, Поля,

Сердце нежное моё...

 

Как мы жили — всё рядили,

Всё считали да скубли.

Об одном лишь позабыли:

Ох, прилипчивы рубли...

 

Или взять ещё святыню — образ родины. Вечный, для отображения напрочь лишённый полутонов в палитре традиционной человеческой иерархии ценностей. В нём заложено поэтом столько боли и тревоги, столько бессилия и меланхолии, что вчитываясь в эти строки ещё и ещё раз, поневоле начинаешь ёрзать, силясь нащупать на груди давно сорванный нательный крест.

 

Лето. Полдень. Пина. Струмень. Припять.

Тихий городок у тихих рек.

Если бы из них водицы выпить,

Может быть, и встал бы, и окреп...

 

«Птица Счастье»; Егорий (Георгий Победоносец); бес, русалка;  анахорет; русский пьяница. Как видим, особое внимание притягивает поэзия книги «Белые мосты» ко всему вечному. Вечные темы, вечные образы. И вечные проблемы с техникой письма... Одной из таких вечных для множества авторов проблем мне видится проблема буквы «ё». Эту букву, удостоенную, как известно, монумента в виде скульптурной композиции в одном из российских городов, никто, разумеется, не отменял. Однако, как и многие коллеги по перу, прибегает к её использованию в своей книге Валерий Гришковец избирательно, если не сказать хаотично. Прямо-таки в словах одной строчки — тут она есть, а тут её место занимает сестра-двойняшка, но без точек сверху: «Таял свет. А я всё брел по свету». Вечной также считаю проблему авторской пунктуации. Придумает автор какой-нибудь новый знак препинания, а ты, читатель, ломай потом голову, как на него интонационно реагировать, «препинаться» как. Что и получилось в конце стихотворения В.Гришковца «Барановичи»: «Мы можем бездне заглянуть в глаза?.. .»

 

Это вполне естественно — что проблемных мест не удалось избежать даже детищу именитого мастера. Потому что этих самых проблемных мест не удаётся избежать никому. Жизнь вообще — штука проблемная. Так ведь не будь их, этих проблем — и поразмышлять, поспорить было бы не о чем. На чём тогда учиться тем, кто одержим творческим ростом? Мост — это всегда связь, коммуникация, диалог. Своей лирической исповедью Валерий Гришковец, как мостом, соединяет берега нашей сумбурной суетливой жизни, сближает нас друг с другом, с нашей памятью, с нашей человеческой сутью. Образуя некий заповедный архипелаг, язык его стихов даже в детально рассредоточенном виде представляет интерес, ценность просветительского, гуманитарного толка.

 

Часть 2. Далее по тексту

 

Стоит только углубиться в детальный анализ поэзии из «Белых мостов» Валерия Гришковца, чтобы отметить ещё кое-какие показательные моменты, прочитать как бы теневую часть содержания. Детальный анализ, как под микроскопом, демонстрирует инструментарий, а также вехи, предпосылки и условия (берега) для сооружения монументальной конструкции стиха-моста.

 

Итак. Одним из действенных средств для достижения поэтом художественных целей является эпитет. Прежде, чем перечислить наиболее яркие экземпляры эпитетов в книге В.Гришковца, замечу, насколько велико значение этого тропа в книге «Белые мосты», где уже в самом названии эпитет служит эпицентром образной загадочности, средоточием великого таинства художественного слова. «Отболевших бед», «вдохновенных гроз», «светлые ночи и чёрные дни», «каменные души», «за стеной, стенающей от лжи», «персона велика», «пустынный перрон», «поцветистей поля», «жирнее земля», «свирепей рассол», «горьким туманом», «речка черна», «чистые слёзы»,   «выжженным небом», «колодец скрипучий», «живуч народ», «поезд расфранчённый», «вечный перекрёсток», «немыслимый зигзаг», «с тоскою похмельною», «по чёрной воде», «глухой, знобящий бред», «розовая птица», «в светающей дали», «над вьюжной дорогой», «полночный прохожий», «на угрюмой земле», «сам испитый», «дорога печальная», «знакомый тупик», «сатанинский грай», «ледяное наважденье», «расхожей нечисти», «столице белолицей», «пьяный несусветный балаган», «яма переходная», «печаль корявую», «руки задубелые», «серопузый блудник», «широкий пол», «безбожный век», «мат площадный», «скромные и скорбные кресты», «за синим дымом», «в печальной стороне», «легка дорога», «рубцом кровавым», «стиль железный», «битый пёс», «горький крик», «похмельную отвагу», «околоточная рвань», «участье людское», «новые порты», «полуночный свет», «вечный рядовой», «небо чёрное», «лютое безверье», «высокий полдень», «счастливой птахой», «кладбищенский скворец», «река молочная», «душа бредовая», «тоска полынная», «боль-кручина беспричинная», «сердце нежное», «чистоты рассветной», «на полынных ветрах», «гревшие мечты», «фатальной вины», «игривая походка», «поцелуй горький», «кисельный снег», «горькая пропажа», «вечный шиш», «голос надменный», «тиранящий взгляд», «вдовая невеста», «беспутный путь», «с безумной и глухой тоской», «голубь желанный», «на знобящем огне», «вздорные письма», «неверные следы», «позабытого костра», «пьяная русалка», «мрачные вокзалы», «колючей памяти», «кровлей рыжей», «с душой обнажённой», «думой сокровенной», «серый свет», «городская слепая звезда», «с орлом забубенным», «зыбучий мост», «тихий свет», «златочубый жнивень», «грязные вороны», «свирепую свору ворон», «особенной чернью», «галдящею тенью», «стоны вороньи», «батька грозный», «дурачок сельповский», «в диком снеге», «чёрный крест», «суровая нить», «кусок ворованный», «вином похмельным», «в тёмной кроне», «синяя звезда», «возраста весеннего», «тяжкий, неподкупный вечный страх», «синей вечности», «имя светлое», «бродяга вечный», «вечный ездовой», «суд вечный», «непонятный страх», «с неизбывной славянской тоской», «трёхпалым перстом», «житейскую пыль», «с марсианской бредовой мечтой», «прочный покой», «грех неземной», «тяжким дымом», «венчальная дорога», «в согнувшихся крестах», «горьким комком», «с искрой шальною», «пьяные вёрсты», «знобящим сквозняком», «батюшкин дом», «сторонней дорогой», «товарищ убогий», «ветер косматый», «темна дорога», «вечный грех», «гнедые туманы», «из хляби кислотной», «звериный дух», «волчья рать», «знобящий гуд», «звериная любовь», «халупа слепая». Поэтические эпитеты в книге В.Гришковца «Белые мосты» не только создают настроение. Именно в эпитетах отображается некая трансцендентность всей поэзии этого автора. Плотность эпитетов в стихах невелика. Порой на одно стихотворение приходится один эпитет, но он просто уникален по своей энергоёмкости и усиливает красочность изображения так, что только благодаря ему примыкающие слова вспыхивают, подобно пиротехническим залпам, а строки изысканно полыхающего, искрящегося стихотворения обретают признаки не просто произведения искусства, а целого аттракциона. Поэтические эпитеты В.Гришковца — первая визитная карточка его авторского стиля, первый из «белых мостов» через чёрные воды бурных житейских рек, через мрак безмолвия чувств, через чёрную бездну бессловесности души. В своих эпитетах  весь он — с думами о вечном, с его отчаянием и бесприютностью постижения мира, с мрачноватым очарованием, всегда во хмелю либо в похмелье пилигрима-философа в поисках любви. Лирический герой Валерия Гришковца, увы, совсем не годится на показательный пример национального характера. Практично-покладистой белорусской памяркоўнасцi в этом характере пилигрима, бунтаря, прожигателя жизни, утомлённого собой романтического авантюриста немного. Потому что образы из «Белых мостов» лишены плакатности, стереотипности. Они натуралистичны и источают флюиды эпического правдоподобия, хотя, повторюсь, на роль галереи для национального эпоса не подходят. Бросилась в глаза, скорее всего, досадная оговорка: фраза «осенимся трёхпалым перстом», вместо «перстом» должна содержать скорее всего слово «крестом», дабы не сойти за речевую ошибку.

 

Вступаем  на следующий мост, от белизны которого слепит глаза. То ли снег, то ли пепел, то ли облако голубиных перьев затмевает панораму. Сделав первый шаг, проницательный читатель вдруг оказывается перед целой вереницей, перед веером из мостов и мостиков, к которым приводит художественный поиск автора и творческий процесс чтения. Следом за эпитетами проследим, какую великую службу поэту служат метафоры, а они в стихах из книги «Белые мосты» настолько роскошны, что всю книгу можно считать просто оазисом-заповедником из этих самых метафор. Насладитесь: «отболевших бед», «дымилась даль», «качался шлях», «тревогой наделил», «любовных бурь», «вдохновенных гроз», «оттаять сердцем», «в сердце бьётся сердце», «сухо скатится слеза», «высок рассвет», «чёрные дни», «схорони сердце под осенним листом», «сердце сокрыто пластом», «белую песню», «за далью зим», «каменные души», «крутит по ветру дым», «дёрнется сердце», «жирнее земля», «поле гудело», «во мне просыпались», «горьким туманом», «туманом упьюсь», «боль выпить», «чистые слёзы», «речка черна», «ленты каналов», «под выжженным небом», «с прядью зелёной каштанов», «мне сгорать», «позёмкою звеня», «бездне заглянуть в глаза», «по чёрной воде», «в алом нимбе солнца», «наградою стала дочь», «дорога течёт через сердце»; «дом, бедой и горем крытый»; «ледяное наважденье скользких стен»; «клокочет море»; «отцежу печаль»; «недомолвок круговерть»; «заложники судьбы»; «в плену нужды»; «ухнул в яму»; «хмель ночных свиданий»; «закон разлук»; «ворвался в сердце»; «тенью беса»; «день зарёй сияет»; «слёзы дождя»; «время терновника»; «полыхание роз»; «вдогонку судьбе»; «в полях одиночества»; «памяти пепел»; «поцелуя мёртвая петля»; «крови огонёк»; «соль дороги»; «колючей памяти укор»; «серый свет одиночества»; «дороги восклицанье и вопрос»; «скорбно гнутся крыши»; «из колодца прожитого дня».

 

Строительный материал для «Белых мостов» Валерия Гришковца — это не слова. Это целый грандиозный ансамбль, кордебалет, феерическое торжество мысли в обрамлении жизненного опыта, не всегда, увы, положительного. Где над бездной из вселенского молчания парит голос художника, становятся поэзией история и судьба. Прекраснодушие отдаёт мракобесием. Неказистость обывательской бытийной инфраструктуры настолько пропитывается пряным натурализмом, что становится гипертрофированной экзотикой, вычурной до куртуазности. Слабонервных просим удалиться. Гурманы художественного слова, налетай!

 

Этот человек строит белые мосты из жизненных впечатлений, переживаний, мук. Многие его слова обладают такой недооценённой значимостью, что падая откуда-то сверху на головы проницательных читателей, они образуют не то нимбы, не то вериги.  Мосты поэт строит также из белых пятен, белых пространств, окружающих всё написанное — слова (в пустоту), письма (самому себе), вздохи (признаки сердечной недостаточности, одышки), чьи-то шаги (обычно счастья, но непонятно, отдаляются они либо приближаются). Поэт строит свои мосты из облетевших белых листьев фамильного древа рода человеческого — календаря.

 

Тема поэта и поэзии в стихах этого автора, как и в стихах прочих поэтов, прорисована жирно. Фактически, всё, о чём с нами в этих стихах беседует Валерий Гришковец, абсолютно всё обладает эффектом раздражителя чувственности. И запасшись носовыми платками, читатель вкушает это яблоко раздора между образностью и действительностью, а оно, в свою очередь, катализирует исцеляющий эффект искусства, то есть эдакое молодильное яблоко раздора. С миром и самим собой. Для максимально полного постижения творчества Валерия Гришковца предлагаю вместо поднадоевшего цитирования, исследовать языковые средства, использованные поэтом.

 

Оксюмороны (сочетания несочетаемого) «Белых мостов»:  «в жизни горькой и любимой»; «отвергнутый зло, научился любить»; «заложники удачи»; «радость песни грустной»; «смех — в слезах и в счастье — боль»; «веру в безверье»; «казался чёрным белый свет»; «на знобящем огне»; «вот бы снег — так потеплей»; «в улыбке прячет боль»; «бель такая, что черно в глазах»; «в родимой чужбине». В этой несочетаемости нашли себя многие сильные романтические лирики и просто бродяги по бескрайним просторам искусства. Собственно эта смелая несочетаемость в языке и делает их великими.

 

Сравнения: «реки, как слёзы»; «семафор, дымящийся, что кровь»; «словно души стриков, над краем — песня облаков»; «стал, что шавка»; «дымом, как болью»; «Родины боли — как водки»; «живём, как враги?»; «белый, как сказка, пароход»; «годы твои, как деревья»; «посмотрит — как с икон — мать»; «наважденье, словно реку переходишь вброд без брода»; «она [душа], как выдублена сажею», «словно двери, душу рвал с петель»; «И — один... Как на издохе зверь»; «подельник — что гроза»; «разошлись — как пламя погасили»; «душа — как обгоревший храм»; «будто гром под крышу»; «как битый пёс, иду»; «словно помпа, ходит мой кадык»; «как чёрт свалил»; «как дитя я»; «что капкан, схватит»; «Как будто смех // Сквозь боль и слёзы. Дождь и снег»; «Как небо чёрное — в деревьях»; «По жизни шёл я, словно через реку»; «место всем, как прежде, хватит»; «в душе — как на помойке»; «день огромный, словно лес»; «ягода жжёт, словно боль»; «Если доверяться — то как стебель ветру»; «летело время, словно свет за шторой»; «поцелуй последний, горький, как упрёк»; «как музыку, я слышу вьюгу»; «гудит, как море, зимняя тайга»; «как ночь темна, её душа»; «что кол осинов — на сердце тоска»; «ходил, как больной»; «снег летит, как пепел»; «железо тяжкое, как водка натощак»; «с душой, как правда, обнажённой»; «обжигает, как первач»; «Будто гром упал на гроб — // Комья мёрзлые стучали»; «В жилах кровь — что на огне смола»; «гору раздавил, как вошь»; «как в колодце — город»; «ношусь, как с торбою, с собой»; «я — как стена»; «ты — будто синей вечности причастье»; «светла, как имя, как гроза, чиста»; «несу, как знамя, имечко твоё»; «даль — как будто в саже»; «вышел, будто канул»; «словно в преисподней кутерьма»; «как осатанев, бежит народ»; «будто разрешился чёрт — разброд»; «как будто пролетел ведьмак на помеле»; «словно провалились в ночь дома»; «жизнь — словно комната смеха»; «по горючей — как слеза, как этот край, как жизнь»; «один, как перед Богом»;  «ворона прокричала, как из тех, незнамых мест гонец»; «знобящим, как ночь, сквозняком»; «дом, крытый счастьем и миром»; «отлетели года, прошуршав, как рубли»; «ветер, как тать»; «Закрутило, словно поле вьюга. // Понесло, как ветер над землёй...»; «попрощались — будто потерялись»; «зубр, уходящий, как век»; «семафор, дымящийся, что кровь»; «день, как мир, открыть».

 

 А вот и антитезы: «чистые слёзы, а речка черна»; «дух чебреца и бензина»; «люди-звери, волки-человеки»; «всё, что живо, всё, что тленно»; «свет мой, суд мой». Казалось бы мелочь... Однако, основной заряд электричества, остроты эмоций, запал романтической оппозиционности в данной поэзии исходит от этих и подобных противопоставлений.

 

Идиомы (устойчивые выражения): «гол, как сокол»; «тоска, хоть убей»; «беда — не горе»; «море по колено»; «на все, на четыре все стороны»; «мне, вольному, воля»; «лезу в лужу»; «из кожи лез»; «нет как нет»; «истина в вине»; «по крыму-дыму»; «с головы до пят»; «был вокзал и базар»; «трын-трава»; «ветер в поле»; «за семь вёрст»; «беда-лебеда». Указывают на гармоничную спаянность почерка поэта с устной речевой культурой целого великого народа, с голосом его души, с голосом времени.

 

Cловотворчество (окказионализмы, индивидуальные авторские словообразования, лексическое средство): «знобящий»; «в светающей»; «серопузый»; «площадный»; «златочубый»; «незнамых»; «развалясь»; «чебреца»; «до тла»; «на издохе»; «пропыля»; «отколесил»; «поиссохли»; «не спросясь»; «скубли»; «мать-растак!»; «осинов»; «зарядясь»; «дурогон»; «слетясь»; «златочубый»; «гаисты» — средство, которое в очередной раз подчёркивает изобретательность Музы В.Гришковца.

 

Метонимия (замена одного слова другим на основе смежности двух понятий): «лёгкою пташкой вспорхнуть над землёй»; «всходит свет»; «всплывали слова»; «поржавела вода»; «тает день»; «склока — столбом»; «замешан сюжет»; «знобящий бред»; «пропитый до тла»; «кудри летят»; годы летят»; «дорога течёт»; «ветер поймаю»; «свет растекается»; «сверлит слух басок»; «отстираю душу добела»; «плывут крыши»; «играют половицы»; «ходит пол»; «прогорел дотла»; «плакат праведный»; «дым лёгкие сверлил»; «по судьбе прошёл»; «метался свет»; «почернела от беды»; «летит, гудит дорога»; «заря струилась»; «вино искрит»; «летят мостовые»; «клёны цедят кровушку»; «на полынных ветрах»; «взвизгнула дорога»; «покатились избы»; «тяжесть неба»; «душа обуглилась»; «плыл костёл»; «мысль входила в сердце»; «не сломаешь меня»; «от злости серый»; «путь, гремя, пылит»; «бедою не забыт»; «разгулялся ливень»; «снег сечёт»; «голубь холку мылит»; «повисли галдящею тенью»; «кружил прах»; «стоны вороньи висят»; «холод жмётся»; «холод жалит»; «катился гром»; «задрожит звезда»; «дни летят»; «ночь без берегов»; «квохчет тёща»; «сидят дома́»; «вёрсты неслись колесом»; «закурить сосало»; «почернел народ»; «чёрная вода»; «дух колобродит». Средство подчёркивает гибкую, хитроумную стратегию поэта в искусстве.

 

Олицетворение (лексический приём, перенесение свойств человека на неодушевлённые предметы): «родину в лицо не узнавал»; ««голос печали»; «по следу бед и ран»; «души обручил»; «окликнет Гдов»; «глазницы опустевших хат»; «песня облаков»; «ветер ли, память — за мной в полный рост?»; «с душою разлад»; «роща, молю: схорони»; «Отчизны печаль»; «сердце устало мечтать»; «роща, свети»; «тьма сгущается тревожно»; «спасибо, перестройка»; «за стеной стенающей»; «хранят рубежи»; «простит земля»; «сентябрь крутит»; «водка несла»; «свирепей рассол»; «просыпались полынь да репей»; «Родины боли»; «тень на лице твоём, Белая Русь»; «Болото, ау-у!»; «город молчит»; «ответит ветер»; «сердце утешу»; «хоронился поезд»; «вытрезвитель привечал»; «Европа стряхивает пыль, развалясь на чемодане, пряча свою гниль»; «снег метёт»; «поезд расфранчённый»;  «встречает зима»; «бездне в глаза»; «одиночество гонит»; «иней вымазал»; «танцуют журавли»; «всхлипы дождя»; «спасибо, Отчизна»; «на угрюмой земле»; «здравствуй, Кремль!»; «печаль души»; «солнышко гуляет»; «плывут крыши»; «играют половицы»; «ходит пол»; «глупая судьба»; «приходила смерть»; «плакат гвоздил»; «дым сверлил»; «позвала труба»; «рельсы стонали»; «боль-кручина, не спросясь легла у ног»; «жёнушка-бедовушка»; «молчит её душа»;  «плачут гуси»; «ночь роняет»; «ворчат вороны»; «плакали собаки»; «гуляет смерть»; «гуляет ветер»; «плакал листопад»; «беда голосила»; «ходит ветер косматый»; «вечер свёл»; «знобит светофоры»; «изба молчала»; «зеркало косится». Лично мною воспринимается как альтернатива тотальной материализации, обезличиванию, овеществлению всего и вся.

 

Градация (очень интересный синтаксический приём — расположение слов, выражений по возрастающей (восходящая) или убывающей (нисходящая) значимости): «чужой – изгой»; «попран, осквернён, порушен»; «побитый, отпетый, пропитый до тла»; «Я слыл непутёвым отчаянным, от жён уходил и детей»; «ни семьи, ни дома, ни друзей»; «сутулые, небритые, худые»; «суета, маета, пустота»; «ни любви, ни приюта, ни  отчества»; «паутина, трясина, чужбина»; «не всплакнуть, не вскрикнуть, не вздохнуть»; «полустанки, веси, города»; «Не сестра, не мать и не невеста, // Даже не любовница»; «было скучно, было тесно, было грустно»; «не сестра, не мать мне, не жена»; «ни Родины, ни друга, ни собаки»; «поэты, барыги, бродяги, блудницы». Литота (лексическое средство языка, художественное преуменьшение): «земля-то с поле». Гипербола (лексическое средство, художественное преувеличение): «снега по пояс»; «шум листопада»; «слёз клокочет море»; «с рублём последним пропыля по свету»; «веков не хватит»; «ничего, даже жизни не помню»; «И куда ни глянешь — харя волка». Ряды, парное соединение однородных членов, синтаксический приём, использование однородных членов для большей художественной выразительности текста: «подстил и крыша, полынь да репей», «Дождь и холод, // Город, незнакомый и чужой...» В градациях Валерия Гришковца отобразились этапы (ступени) духовной и социальной эволюции его образов — как лирического героя, так, вероятно и образа автора. Средство языка стало средством для детальной, панорамной прорисовки предложенной автором картины мира.

 

Многосоюзие (синтаксический приём, намеренное использование повторяющегося союза): «и крепче вино, и свирепей рассол»; «и поле гудело, дул ветер с реки, // и мать убирала слезу со щеки... // и сами всплывали отцовы слова»; «И отступает хворь и смерть, // И в чугунке кипит картошка»; «Шёл я, шёл, и срывался, и падал. И — прощай!»; «то пустырь, то свалка, то проруха»; «И ели, и пили. И пели, и выли. И вот — ни души».  Сам термин «многосоюзие», созвучный в корне своём с именем нашей общей родины, содержит множество значений как для читателя, так и для автора. Это средство — часть технологии литературного мостостроения.

 

Лексический повтор: «и поля, поля»; «было, было»; «тянет дымом, ах, как тянет дымом»;  «не кто-то другой там. Там я, но другой»; «скоро, скоро разнесут»; «бывает такое, бывает»; «будет, будет разводить бодягу»; «звени-звени»; «лети, лети, дорога»; «пей же, пей»; «мчится поезд, скорый поезд»; «а я всё в прятки, в прятки»; «всё дожди и дожди»; «шёл я, шёл»; «да вот оно, вот!..»; «не один ты такой, не один...»; «там снег и снег»; «и холод, холод»; «и люди, люди»; «я уеду, уеду»;  «забыт мечтой, забыт любовью»; «и пить, и пить»; «И всё же, и всё же, // И всё же»; «кресты и кресты»; «уводит, уводит»; «И всё же, // И всё же»; «снег летит, летит»; «несу, несу»; «растёт, растёт»; «машет, машет»; «тянет, тянет руки»; «и ветер, ветер, ветер»; «и метёт, метёт»; «и холод, холод»; «где же, где»; «жил и жил»; «шёл и шёл»; «знаю-знаю»; «было, было»; «ладно, ладно»; «Метель, метель!».

 

Лексический параллелизм: «красный свет по Красной площади кроваво»; «от духа здесь — ни духу»; «только  бы выпить, боль твою выпить»; «мать честная, мать-Отчизна»; «где конец сему концу, в конце концов?!»; «мать честная, матерь-Родина родная»; «жена — не жена»; «чего же мнусь, и шапку мну, и душу»; «Это кто там?.. Это осень, пани. Это дождь»; «И на земле зима. Зима и холод»; «кресты да склепы, склепы да кресты»; «Спустился в метро, и всё слышал, // Затылком всё слышал ворон»; «батька грозный, город Грозный»; «бродяга вечный, вечный ездовой»; «что он знал и что он видел»; «слов не надо, слёз не надо»; «Всё-то ей, заснеженной, открыто. // Всё на ней, спокойной, суета»; «Где же тот дом, крытый счастьем и миром? // Где же те люди, с улыбкой  в устах? // Может быть, в спешке проехал я мимо? // Может быть, сбился с дороги впотьмах?»; «хоть носись, хоть давись»; «кто тушил, кто поджёг»; «что назад, что вперёд»; «только лес, только поле»; «Лишь она исправит, лишь она...»; «Вот так горе, вот так лихо, вот беда»; «Здесь рыцари были. И женщины были»; «чтоб слово — дело, дело слово»; «И снова — жить. Всего лишь — жить».

 

Синтаксический параллелизм (сходное, параллельное построение фраз, строк): «Лесостепь. По горизонту — горы. // Мы вдвоём. И нам беда — не горе»; «змей зелёный, красные глаза»; «В чистом поле — скорый поезд. // Вдоль дороги — вороньё»; «Всё кончилось: нет ни вина, ни хлеба. // Всё кончено — ни страсти, ни любви»; «Какая там — к чёрту! — удача. // «Какая там — к чёрту! — любовь»; ««Родина — сад мой, моё пепелище. Здесь расцветал я. И здесь мне сгорать»; «По горизонту — горы / И нам беда — не горе»; «А я всё живу-поживаю... А я всё живу-попиваю...»; «Приходил, а дверь не открывали. // Уходил — вздыхали тяжко вслед...»; «Где та жёнка — боль в печёнках? // Самогонка — что огонь!»; «Уходил — подобный человеку, // Воротился — плюнул в потолок.»; «И пошёл — в пылище сапожищи, // Топнул — гору раздавил, как вошь! // И ушёл — вослед кровище свищет»; «У моей печали — ни моста, ни брода. // У моей кручины — ночь без берегов»; «Может быть, в спешке проехал я мимо?.. // Может быть, кто-то не встретил меня?..»; «Что назад, что вперёд — на погост приведёт. / Эх ты, Родина-мать,— ни назад, ни вперёд...»; «Чтоб хоть чуть светлей была дорога, // Чтоб не знала ты таких дорог»; «Не помню, что было. Не знаю, что будет. Не всё ли равно!». Параллели в поэзии — обычное дело. Только они и делают искусство слова настоящим, состоятельным в плане внутренней геометрии судьбы, где порой только и можно снискать для путей господних космического упорядочения, успокоения душе неприкаянной.

 

Синекдоха (лексический приём, замена количественных отношений, использование единственного числа вместо множественного): «в бабий валился подол»; «ходит с дубинкой столица». Парцелляция (синтаксический приём, намеренное разделение предложения на значимые в смысловом отношении отрезки): «Мама! Родимая! Мама, прости...», «Боже мой, аист! Худющий. В низине. Всё же вернулся?.. И я, брат, живу...», «Здесь расцветал я. И здесь мне сгорать»; «Мы вдвоём. И нам беда — не горе»; «Ни боли. Ни страха. Ни горьких обид.»; «Не сладко тебе. И не плохо. Не плачешь давно. Не поёшь.»; «И — бегу! А следом — страх»; «Дверь на ключ. И на запор окно»; «Стул. И стол. Пустой стакан»; «Не плачу. Но всё тот же. До сих пор»; «Распутье. Тихий свет. Распятье. Долго // По осени светает. Как в судьбе»; «Слёзы. Трубы. Речи. Ордена»; «Иду. А мокрый снег летит заворот»; «Он умирал. И снилось ему поле. Дорога… У обочин — облака»; «Непонятный страх. И снег, и ветер». Чувствуете, как исходит соком слово поэта, как томится на пламени душевных пожарищ?!

 

Сарказм (едкая, язвительная насмешка, один из приёмов сатиры): «аист без конвоя вернулся»; «живуч народ»; «Родины предбанник»; «удавиться не дадут за просто так»; «Отряхну лишь пыль с горба!»; «И подавишься новой мечтою»; «Мир у беса на хвосте»; «Пьяная русалка, сука ненаглядная, вернись!»; «зарядясь коньяком»; «разменяли державу-Отчизну»; «пить, давясь звездой»; «беда в рассрочку»;  «иду под креном».

 

Ирония (младшая сестра сарказма, тонкая насмешка, употребление в смысле, противоположном прямому: «слаще беды, чем любовь», «в обнимку с карабином»; «никого собой не беспокою»; «душу гревшие ложью мечты»; «подавлюсь весельем и тоской»; «обречённый на любовь»; «городская слепая звезда»; «Земли не касаясь, висит чахлый снег». Умолчание (синтаксическое средство, прерванное высказывание, дающее возможность домысливать, размышлять): «последний рваный», «возраст уж — к имени-отчеству, да и время-то, время — к зиме», «По горизонту — горы.»; «Может, счастье — по следу!»; «О чём ты, жизнь, когда лишь просто — пьяным?»; «Горечь-дума — через край»; «Сядешь в поезд — дальше от беды!»; «много ненавидел, впрочем, и его…»; «Куда и откуда, с марсианской бредовой мечтой?»; «Так откуда и за что — за вечный грех? — // Белой розой распустившейся твой смех».

 

Аллегория (лексическое средство, изображение отвлечённого понятия через конкретный образ): «В карманах от ветра тесно»; «не оставь бродягу на углу»; «Наше солнце — встало над обрывом и пропало — за чужой горой»; «как неслись сквозь сердце поезда»; «в ушко жизни пропуская нить»; «дни возраста весеннего»; «пьян был синевой»; «поднимая житейскую пыль». Оригинальный синтаксис: я тот, с кем на свете всего тяжелей. Оригинальность в отсутствии тире после «я». «Отгорел — слепой — иду во мглу»; «Стала женщина — женою»; «...и не будет тебе покоя!». Архаичная лексика: «божница»; «чела»; «в разоре»; «спасу не видать»; «тризну»; «дорогой бренною кочевий»; «в сей жизни бренной»; «думой сокровенной»; «внемлешь»; «весь» (в значении «деревня»).

 

Нарушение логики: «годы, как деревья, летят». Или вот замечательная фраза: «О чём ты, жизнь, когда лишь просто — пьяным?» Чтобы понять смысл этой конструкции, наверняка, без изменения сознания не обойдёшься. Вроде бы присутствует динамика, но не достаёт мотива действия. Такие стилистические изюминки (я бы назвал их высказываниями-флюидами)  являются фирменным знаком, индивидуальной приметой поэзии Валерия Фёдоровича. Из таких словесных облаков наверняка может получиться мост — один из мостов через безбрежность образно-языковых галактик. Мост через бесконечность...

 

Стиль, собственно метод стилизации, применённый Валерием Гришковцом-поэтом — это стиль жизни Валерия Гришковца, человека и гражданина. Стоит обратиться к языковым средствам книги «Белые мосты», чтобы отметить для себя эстетическую грань этих поэтических дневников. «Ругаясь черно»; «матерь-Родина родная»... Стилизации, из которых соткано сие поэтическое полотно, отсылают читателя в увлекательное путешествие от периода эстетического и физиологического созревания этой модели языка до последних десятилетий минувшего века. Хронотоп топчется на пастбище величайших традиций словесного зодчества. Загримированная под лубочно-частушечную фольклорную чехарду с кучей повторов, притопов, прихлопов, поэзия В.Гришковца неожиданно звучит городским романсом, что всё более смахивает на блюз, вальсирует рок-н-ролльной кадрилью московских подворотен, нередко напоминающей танго... Только и успевай смаковать, да вдоволь наслаждать свои культурные потребы. Постигай ритм слова, читатель, отдавайся ему, погружаясь в аромат романтических грёз и зловоние социального закулисья. Виртуозно, лукаво, ничего не скажешь, поэт умудряется сказать всё, не сказав ничего. И наоборот. Но это доброе лукавство. Синтаксис состоит из фрагментов фраз. Если можно так выразиться, расщеплённая поэзия. На части, на намёки, на отсутствия слов. Многозначительность пауз, умолчаний — как проёмы моста.

 

Рифма в этом заказнике (питомнике) языка попалась даже низкопробная: «Родины — уродины» (так и хочется воскликнуть: «Ну избито же, старо же, Валерий Фёдорович!» Просто он может себе это позволить...  Внутренняя рифма: «как нам спится, / как нам сладко снится //»; «столице / белолицей //»; «Эх Егорий, / на Руси родимой горе //»; «Ни черта / — роковая черта //»; «бренно всё / и тленно //»; «Но в бессилье / подломили крылья //»; «Поля, Поля, / в чистом поле //»; «Словно на Голгофу / — к Петергофу»; «Да, не спится. / Было просто — спиться //»; «Знаешь, вдруг накатит / на закате //»; «пашня / квашня»; «в пылище / сапожищи //»; «кровище / свищет //»; «сменяет это счастье / в одночасье //»; «ни шиша /— лишь душа //», «Что назад, что вперёд / — на погост приведёт»; «Веселился / — пил и не напился. //»; «женился-разводился»; «В смятенье гаисты, / в тревоге министры //»; «Что ни год / — то заваруха, недород //»; «с мешком /— босиком // »; «А темень глухая, / а ночка такая //»; «И дальше жить. / Всего лишь — жить». Омонимическая рифма: «запевает / запивает»; «Слишком много выпито вина. // Ну да разве в этом-то вина?!»; «и товарищ устав / от надежды устав»; «босиком / босяком». Составная рифма: «не были / небыли».

 

Эпифора (художественный приём построения композиции, одинаковый конец): в стихотворении «Детство. Я отстал от мамы...» каждая из пяти строф оканчивается одной и той же фразой: «Привкус крови на губах». А на странице 60 нашлось стихотворение, в котором все пять строф также одинаково кончаются — фразой «— Будет ещё веселей...».

 

Афоризмы: «Мир у беса на хвосте»; «Да хоть к коту прижаться!»; «Зарядило с утра!»; «Знай — к беде бы готовились загодя»; «Я не видел богаче волос!..»; «Осень волосы рвёт на себе»; «Это осень перешла дорогу»; «Закружил округу листопад»; «Вышла боком первая любовь»; «Знаком восклицанья — пробка в потолок!»; «Полжизни отпито из Леты»; «рядом встала, кандалами бряцая любовь»; «Груз ошибок и обид вчерашних — столько их, что не поднимут гроб»; «За морем ноги — в дому голова»; «Я бежал за тобой между строчек»; «Я сжёг твои письма. И пеплом за тобою засыпал следы»; «Сажа будней наглухо замажет наших встреч неверные следы»; «И сквозят с небес твои глаза»; «Я зреньем уходил всё глубже в землю»; «Чахнет свет, разливаясь по жилам»; «Два берега у жизни — до и после. И настоящее — зыбучий мост»; «Забыт мечтой, забыт любовью, лишь звёзды в реках нахожу»; «Забыт мечтой. Забыт любовью. Да вот бедою не забыт...»; «И мрак — в моей плоти и крови»; «Больно жаден был до вёсен»; «Тяжек гроб из горбылей»; «Захотелось каши на крови»; ««кровь перегоняют в нефть»; «Хвост поджав, сидят в снегу дома»; «в снег, как в шубу, залезает город»; «На помойке лежат серп и молот мои»; «закопай под сердцем нашу тайну»; «Жизнь тебе ещё посолит калачи»; «Чёрные дыры свищут в зените...»; «Давится — газ не проглотит проспект»; «Через сердце потянулась лебеда»; «Не отвернуть лица от Бога».

 

Паронимы, парономазия — преднамеренное употребление паронимов —излюбленный приём Валерия Фёдоровича Гришковца. Он играет с читателем в испорченный телефон. В поэзии Валерия Гришковца наблюдается корневая парономазия: «беспутный путь», «за стеной, стенающей от лжи», «у голубы — глаза голубые»; «не к лицу тебе, столице белолицей»; «от вина до вины»; «всему виной — вино»; «не спится. Было просто — спиться»; «Жил ли? Жив ли? Отжил ли?»; «Не крутил и не крутился, просто жил я, крут»; «А жена-то, жёнка, жёнушка».

 

Среди особенностей метафор Валерия Гришковца — их универсальность. Например, словосочетание «плывут крыши»; «играют половицы»; «ходит пол» можно отнести к примерам как метонимии, так и олицетворения. Всё творчество некоторых поэтов есть сплошная метафора. Метафора жизни, судьбы, реальности. Автора, читателя, мира. Думаю, не исключение и наш случай.

 

Как продолжение литературного контекста — аллюзии и реминисценции: «возносился непокорно» (к стихотворению А.С.Пушкина «Памятник»); «ни хвалу не принял, ни хулу» (к пушкинским «хвале и клевете»); «приют пленительного счастья» (к выражению из стихотворения А.С.Пушкина «К Чаадаеву»); «тащу свой посох и суму»; «Там тюрьма, там сума — как не спятил с ума?»; «не тюрьма — так сума» («Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума» А.С.Пушкин); «Будет вторник с непогодой, дождик, что в четверг» (отсылка к поговорке «После дождичка в четверг»). Сама интонация общения человека с жизнью, что трещит по швам, человека, который показывает фигу взявшей его за горло судьбе, напоминает сцену из «Медного всадника», где герой грозит кулаком злому року: «Ужо тебе!»

 

Контекст контекстом, но... «...Да в кармане четвертак». Дословно это же я нашёл в стихотворении одной молодой столичной поэтессы. Неужто влияние стилистики В.Гришковца настолько сильно, что уже проникает в литературные закрома молодого поколения?! Или на представителей разных поколений настолько сильно влияние традиции трагично-разгульного городского романса?

 

У Валерия Гришковца возникает целый ряд вопросов к современности. И ещё больше на них же ответов. Это поэзия гипотез. Кстати, многие из них подтвердились. И продолжают подтверждаться по сей день. Какие-то попали «в молоко». Гипотезы Валерия Гришковца — отдельный, ярко выраженный структурный раздел его поэтического хозяйства. Это те языковые единицы из книги «Белые мосты», которые обязательно содержат выражения типа «быть может». Кроме того вероятностью гипотез философски утверждается возможность бытия, его разрешение. На многое же даёт добро поэт, многое благословляет. На гипотетическом материале строятся целые композиционные узлы в лирических сюжетах. Данность. Лирический герой книги из тех, кого уже трудно чем-то удивить. Чтобы ни случилось, он готов ко всему. А вот то, как поведёт себя душа человека в момент испытания на человечность, об этом впору справиться у читателя. 

 

Ещё. В стихах книги «Белые мосты» (в неё вошли также эссе) мне не хватило того, как прорисован центральный образ женщины, ну той, что «не жена, не мать и не сестра». Традиционно собирательный, здесь он наоборот разорван на отдельные штрихи к портрету. Мотив расставания, рассредоточения  душевных ресурсов здесь так убеждает, подчиняет своей непреодолимой роковой власти, что невольно ощущаешь и себя заложником этой вселенской драмы. Человек на распутье. Уже немолодой, но несломленный ураганным ветром злодейки-судьбы — этот образ может послужить нравственным примером, примером жизнестойкости молодому поколению. Вот она жизнь, как бы говорит поэт, голыми не тронь руками…

 

«Белые мосты» Валерия Фёдоровича Гришковца суть попытки наведения контактов с самим собой, ушедшим в историю. Личная история героя лирики перекликается с историей Родины, нашей общей единой Родины, той, которую мы потеряли. Белая масть данных словесно-инженерных сооружений, эта тяга к белизне символизирует очищение. «Отстираю душу добела...» Что ж, белые начинают и... Далее по тексту.

 

                                                                                                                                                   2015